Хроники всего мира: Время расцвета

Фрау Остерман со стуком отодвинула кресло, кинула салфетку на стол и с укором сказала мужу:

– Ты будешь молчать?

Она вышла из кухни, хлопнула дверью в свою комнату и воцарилась тишина. Младшие дети сидели не шевелясь. Вилда досчитала до пятнадцати и шепотом приказала близнецам выходить из?за стола.

– Пусть останутся, – строго сказал отец. – Все должны знать, что я скажу.

Эмма выпрямила плечи и стала ещё выше. Отец никогда на неё не кричал. Навряд ли это произойдёт и сейчас. Но пришло время отстаивать собственную позицию, а значит – сделать ему больно.

Больно Эмма делать не хотела.

– Никто и никогда не смеет так разговаривать с матерью. Она дала вам жизнь. Нет ничего ценней этого. И даже если вы находите её участие в своей судьбе недостаточным, это не значит, что мама что?то должна вам сверх того, что уже дала.

Голос Остермана словно отсекал камни от скалы. Он смотрел на своих детей внимательно и строго.

– Но папа…

– Помолчи, Эмма. Я никогда не был строг к тебе, хотя, вероятно, следовало.

Ты моя единственная дочь, и мы с матерью вложили в тебя всю любовь, которую накопили к твоему появлению. Не будь неблагодарной.

– Мне уже…

– Я знаю, сколько тебе лет. И я знаю, чего ты хочешь. Ты вольна поступать, как считаешь нужным. Но мы по?прежнему твои родители. Мы отвечаем за тебя и твоих братьев. Мы отвечаем за единство семьи. Даже когда вы все вырастите и разъедетесь из этого дома, каждый из вас будет соединён с ним невидимой нитью. Эта нить называется родство. Ты должна извиниться перед мамой.

А потом мы поговорим с тобой наедине о поездке.

Эмма повесила голову. Мальчишки смотрели на неё во все глаза. Вилда переводила взгляд с Эммы на Уве и изо всех сил посылала ему сигнал быть с ней помягче. Однако Остерман ничего этого не видел. Он смотрел на дочь, на пробор её пшеничных волос, на сгорбившиеся плечи. Уве видел, как Яков аккуратно сжал своей рукой ладонь сестры.

– Хорошо, папа. Я извинюсь. Прямо сейчас.

Словно воздушный шарик, дочка сдулась и сникла.

– Идите наверх, – сказал Уве уставшим голосом.

Задвигались кресла, зашуршали одежды, дети молчаливо потянулись из столовой. Вилда шла за выводком, оглядываясь назад.

– Яков, живо в комнату!

Встал и Яков, опёрся на трость, коснулся плеча сестры в качестве поддержки.

– Спокойной ночи, папа.

– Добрых снов, сынок.

На лестнице раздавались затихающие шаги. Анна уже давно перестала брякать на кухне посудой и ушла в огород. Отец и дочь остались вдвоём.