Японский бог

О великий государь,

Мы умрём у ног твоих,

Не оглянемся назад.

«Уми Юкаба» по радио – траурный вестник: еще одно поражение понес императорский флот*.

– У молодых и пылких Ёкарэна

Семь пуговиц на форме

С цветками сакуры и якорями! – все чаще доносилось из идзакая** нестройное пение. Молодежь драла луженые глотки. Еще один год мобилизовали – завтра им отправляться на фронт…

– …Летят они к озеру Касумигаура

И вздымается огромное облако надежды! – по улицам маршировали ватаги босоногих мальчишек с самодельными знаменами и палками-ружьями наперевес.

А у меня во рту стояла полынная горечь и мучительно ныло в груди, будто под ребра напихали горячих углей.

3.

Отдуваясь и пыхтя, я поставил у порога ведро с водой, скинул старые гэта. Начал было седзи задвигать – Юки протиснулся в щель и улегся за ширмой – не выгонишь.

– Присядь-ка, Ичиро-кун! – старая Кайо похлопала ладонью по истлевшей циновке. – Может и не свидимся больше, так хоть душу облегчу перед смертью.

– Что вы, что вы, Кайо-доно! Как можно такое говорить?! Вам еще жить да жить! – я опустился покорно рядом с ней, но в душе и сам понимал: мои заверения – пустое.

Голос Кайо в полутемной лачуге – как шелест листьев в осеннем лесу.

– Давненько это случилось… мне лишь шестнадцать весен тогда сравнялось. И хороша я была – как сакура в майскую пору. Сватался ко мне Сабуро, молодой гончар, а я на беду ответила ему согласием…

– Отчего ж на беду?! – не выдержал я.

– Сын даймё*** прельстился моей красотой, – Кайо горько вздохнула; ее растрепанные волосы смутно белели в сумерках и я пытался – но никак не мог угадать под бороздами глубоких морщин черты юной красавицы, – Сабуро судили по подлогу и вскорости казнили, я же осталась одна. И тогда молодой господин и его друзья пришли в мой дом и делали со мной все, что хотели. Я же могла только плакать. А потом и слез не осталось… – она надолго замолкла. В тишине отчетливо стало слышно глухое ворчание, клокочущее в горле пса.

Мне почудился зеленоватый отсвет за ширмой. Бабушка Кайо встрепенулась, стряхнула с себя оцепенение:

– До-олго лежала… вся в синяках и в крови. Косоде на мне изорвали – а оно ведь совсем новое было… – она всхлипнула, вытерла подолом слезящиеся глаза. – Впрочем, чего о тряпке жалеть, когда вся жизнь пошла под откос! Собралась все же с силами и поползла во двор. Если за человека некому отомстить – он творит себе инугами.