Пиковая дама, приди!

Вокруг все забегали. Лишь когда Павел Сергеевич спешно и на ходу надевал свою шубу, проносясь мимо дочери к выходу, та вдруг сказала:

– Я еду тоже!

Все перестали собираться, остановились и посмотрели на растерянную девочку, стоявшую посередине комнаты, как на брошенного котёнка.

– Вера, дорогая, мы ведь уже поговорили с тобой об этом… Это исключено, – вновь присел перед дочерью на корточки отец. Теперь полы его шубы опустились на ковёр. – Послушай, доктор будет против таких визитов… К тому же я не знаю, как скоро предстоит вернуться, а время уже к вечеру – тебе положено соблюдать распорядок дня и готовиться к Рождеству вместе со всеми… Я оставляю тебя за хозяйку.

– Но папа! – прервала Вера. За спиной отца девочка уже заметила ожидающего камердинера с её верхней одеждой в руках. Он прятал хитрые глаза, которые выдавали и его улыбку. Парфён хорошо знал и добродушный характер хозяина дома, и то, что он не сможет отказать дочери в её просьбе.

Взгляд Павла Сергеевича устремился в красные и слегка припухшие глаза дочери, только-только переставшей плакать.

– Вера, не нужно на меня так смотреть, словно… словно я изверг какой! – Павел Сергеевич мотнул головой, сделал короткую паузу, помолчал и выдохнул: – Да что мне с тобой делать… Хочешь ехать?

Девочка закивала, и её лицо словно просветлело от надежды.

– Смотри, Вера, уже стемнело и начинается метель…

Дочь опрометью бросилась в свою комнату и взяла с постели куклу, подаренную ей мамой на пятый день рождения. Вера прижала её к груди, погладив по тёмным волосам, затем вышла в прихожую, где Парфён помог ей надеть утеплённое бархатное пальто с накидкой.

Девочка поочерёдно засовывала маленькие кулачки в рукава, перекладывая куклу из одной руки в другую.

Они отправились в путь. Дорога им предстояла не сказать, чтобы очень долгая… однако что-то пошло не так. Павел Сергеевич и Вера сидели в крытом четырёхместном экипаже и глядели по разные стороны. Вскоре задумчивый взгляд девочки опустился на куклу, которую она крепко держала в руках не выпуская, словно бы это сейчас была для неё самая большая драгоценность.

На московских улицах было уже темно, городские фонарщики давно выполнили свою работу, и на фоне горящих огоньков вдоль главных улиц Первопрестольной можно было разглядеть хлопья снега, которые не успевали опускаться на щедро заснеженные ещё с конца октября булыжные мостовые, и носимые ветром, они взмывали вновь к небесам, словно просясь обратно ввысь. Поднялся страшный ветер.