Прибежище

Девушка, которая в случае насилия над ее волей даже не защищается, а стоит и ждет, что будет дальше – разве это не психическое уродство?

У него опустились руки, и он, тяжело дыша от прошедшего возбуждения, отступил от нее на шаг.

Она же молчала и смотрела на него пустым, чуть хмурым взглядом куклы, будто ее не стало, а душа временно отлетела куда-то, оставив только оболочку, с которой можно сделать все, что захочешь. Ему что-то не понравилось в оболочке? Что ж – странно, ну и ладно, – казалось, говорил этот взгляд.

В нем была только бездна обреченности и ровным счетом ничего из того, что могло бы вызывать возбуждение.

Мда, не повезет же кому-то с ней, – пронеслось у него в голове, и он решил как можно скорее ретироваться.

– Э-э… – нерешительно промямлил он, попятившись от нее подальше, – Пойду, что ли, поставлю чайник. То есть, у меня там, кажется, картошка закипает… – он и сам не помнил, что у него происходит на кухне, что было небывалым для него состоянием души. – Застегнись, будь добра, пожалуйста…

Отвернувшись от нее – больше он этого взгляда не хочет видеть – он бочком вышел из гостиной, даже прикрыл за собой дверь, желая отгородиться от произошедшего.

Что его так напугало? Она не знала, но смутно начинала догадываться. У нее даже возникло странное мимолетное ощущение своего могущества – могущества через уродство… Как у серой мышки, которая с помощью шрамов отомстила Королю.

Только ее шрамы были внутри, а не снаружи – но она их продемонстрировала этому человеку, и его возбуждение было прервано.

Власть над чужим возбуждением – власть его вызывать или прогонять, как захочешь…

Но эти мысли пришли и ушли. Замедленным движением подняв руку, она застегнула кофту до горла, чуть не защемив себе молнией кожу на шее, и смирно пошла на чердак.

Когда она лежала на кровати, глядя в потолок и пытаясь хотя бы забыть случившееся, хозяин тихонько поскребся к ней, напомнив снова ненавистных ей грызунов.

Она внутренне сжалась, думая, что он оклемался и пришел для продолжения…

Но он, виновато заглянув, только поставил чашку горячего чая и тарелку с печеньем ей на стол и нерешительно замер, напоминая действительно вставшую на задние лапки крысу.

Казалось, ему хотелось что-то сказать, но он не решался. Она тоже молча, с удивлением смотрела на него.

– Люба, ты это… не серчай на меня, – неловко пробормотал он. На лице у него было слегка заискивающее выражение, и, кажется, даже покраснели щеки, как у провинившейся школьницы.