Моя чужая жена

Позже, когда с картиной прояснится…»

– Доброе утро! – бросил отцу Никита.

– Спокойной ночи, – съязвил Дмитрий.

Никита, щурясь от яркого солнца, снял пиджак и небрежно кинул его на стул – из внутреннего кармана вывалилась стопка фотографий.

«А, короткометражка его, наверное, – догадался Митя. – Надо посмотреть, пока время есть. А то обижается тоже, что мне его достижения неинтересны».

Дмитрий подобрал с пола фотографии и от первой же опешил. На снимке было изображено черт-те что – не мужик и не баба, какое-то отвратительное существо, наголо выбритое, с намалеванными губами, с массивными бусами на тощей обнаженной груди.

На следующей фотографии то же существо сладострастно обнимало дюжего верзилу в ковбойской шляпе. Дмитрий Владимирович, брезгливо отодвинув фотокарточки подальше от себя, продолжал разглядывать: проститутки, наркоманы, изможденные танцовщицы – самое дно Парижа. Так вот за что в Сорбонне дают студентам премии! За эту… похабщину!

«Ну сейчас он получит у меня!» – Редников решительно обернулся к сыну.

Никита тем временем подошел к столу, налил воды из графина, залпом опрокинул стакан и воззрился на Алю.

– О, и пишущая братия уже здесь? Наше вам!

Аля подняла глаза, посмотрела насмешливо:

– Как головной убор, не пострадал?

– Он у него давно пострадал, – бросил Дмитрий, едва сдерживая ярость.

Никита вскинулся, резко обернулся к отцу и, увидев в руках у него фотографии, невольно отступил на несколько шагов, побледнел.

Отец же, швырнув в пепельницу недокуренную папиросу, неумолимо надвигался на сына.

– Пойдем-ка побеседуем! – Он махнул головой в сторону комнаты.

– А что, что такое? – Никита пытался говорить с вызовом, но голос звучал испуганно и жалко.

– Да так, ничего! – Дмитрий почти втолкнул его в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

Оставшись одна, Аля медленно поднялась. На веранду доносился громовой голос Мити. Быстро оглядевшись по сторонам, девушка выхватила из пепельницы тлеющий окурок и поспешно сунула его в рот, резко втянула едкий дым и согнулась в приступе беззвучного кашля.

Потом бросила папиросу, дотронулась пальцами до собственных губ и, словно удивляясь самой себе, медленно покачала головой.

Редников-старший яростно мерил шагами комнату.

«Дурак! Безмозглый напыщенный молокосос! Ни черта не знает о жизни, рос как в теплице, у папы с мамой за пазухой. Теперь вот бунтует.