Останься со мной

Я застыла в дверях, пытаясь разглядеть среди пары десятков чем-то неуловимо похожих друг на друга мужиков собственного отца. Все оторопело уставились на меня.

– Явление Христа народу, – протянул кто-то.

– Ты чего это, из дурки сбежала? – подхватил другой.

И вдруг я услышала знакомый голос отца:

– Алинка, ты, что ли? Ты откуда? Мать твою, какие черти тебя драли?

Отец шагнул ко мне, и я, кажется, впервые в жизни бросилась к нему, обняла за шею и почему-то вдруг заплакала и принялась горячо объяснять:

– Авария… Я… Санька… Нужны деньги… Пап, пойдем скорее, со сберкнижки!

Отец молча слушал меня, потом с силой оторвал от своей груди и встряхнул.

Наморщил лоб, соображая, всмотрелся в мое лицо:

– Сама-то ты как, нормально? Жить будешь? Ага… Говорил я всегда, что на этом говне, которое мы на заводе делаем, ездить нельзя…

Какой-то отцовский собутыльник на эту реплику хрипло загоготал.

– А кому, говоришь, деньги нужны? Саньке? Этот тот хрен с горы, белобрысый? Угу, ясно. А мамка с папкой его чего? М-мм, нету… Оно-то ясно, конечно, у них для родного дитяти нету, а у меня должны найтись.

Гляжу, умные какие все стали, не то что в советское время…

Я поняла, что отец, успевший уже выпить, пустится сейчас в свои бесконечные рассуждения, и время будет неумолимо упущено. Поэтому я перебила его, затрясла, причитая:

– Папочка, потом! Папочка, пойдем скорее! Он же… Он может не выжить…

– А я тебе говорю: это врачи там мутят, в больнице! – ответствовал мне отец. – Это они, паскуды, деньги с рабочих людей тянут.

Есть у них все, и кровь есть, и транспорт… Только урвать же надо! Меня эта гребаная страна всю жизнь грабит. Я на завод с шестнадцати лет пришел, вкалывал как каторжный, хотел кооперативную квартиру купить, денежки откладывал. А они где – денежки мои? Здрасьте, познакомьтесь – девальвация, деноминация… Только очухался малость, поднакопил на старость – нате вам, платите за чужого пацана. Нет уж, дудки! Я этим сучьим выродкам в белых халатах и копейки не дам, ворюгам! Это… это принципиальный вопрос!

– Прально, Петрович! – загудел из-за соседнего стола красномордый мужик.

– Папа. – Я отшатнулась от него, сжала руки.

Я поверить не могла, что это конец, больше я ничего не могу сделать. Из-за какой-то глупости, из-за чепухи, о которой я и не задумывалась никогда, сейчас умрет Санька. И я больше никогда его не увижу, он никогда не улыбнется мне, и в Москву мы не поедем, и петь…

– Папа! – в последний раз вскрикнула я.