Проклятие дьяка Лютого

Что ты, право слово? Сделай дело, а после болей на здоровье».

Гальтский еще раз повторил про себя нелепую фразу, усмехнулся и пошагал вверх по лестнице в библиотеку.

Это было большое помещение, выходившее окнами в сад. От окон к центру комнаты тянулись стеллажи, вдоль стен стояли громоздкие шкафы, обитые плотной тканью, давно потерявшей свой изначальный цвет. В углу, притиснувшись вплотную к шкафу, притулился высокий узкий ларь, при необходимости служивший столиком для писем.

Барон любил книги и мог засиживаться в библиотеке с утра до вечера, листая страницы, размышляя над судьбами людей, вспоминая сюжеты своей жизни, большая часть которой уже скрылась за шторой лет.

Иногда ему казалось, будто прошлое возвращается: такими яркими и зримыми являлись ему картины памяти.

«Старость приближает прошлое и удаляет будущее, – сказал однажды Рубцов. – Мы должны бояться делать подлость, иначе рискуем очень скоро встретиться с ней лицом к лицу».

Здесь, среди книг, в окружении воспоминаний, Роман Владимирович чувствовал себя спокойно и уютно.

Единственное, чего барон побаивался – это удушливой тоски, сжимающей сердце всякий раз, когда он поворачивался к окну и видел торчащие из земли фрагменты бывшего особняка Гальтских. Они напоминали старинные покосившиеся надгробья на заросшем кладбище. Впечатление усилилось, когда Рубцов привез в сад два «всамделишных», по словам Андрика, ритуальных памятника. Один из них был «временно экспроприирован» с могилы старика Гальтского, отца последнего барона, Дмитрия, другой принадлежал управляющему имением Александру Иконе, прадеду или прапрадеду Кондрата; эту тонкость знал Андрик, а Кондрат Иванович мало обращал внимания на детали, не относящиеся к реальной жизни.

«Для реставрации», – коротко пояснил Рубцов. Надо ли говорить, что такой гость приносил множество хлопот и далеко не всегда приятных забот, позволяя себе слишком много вольностей? Намерения свои он держал при себе, а, приняв решение, ставил хозяина перед фактом, считая обсуждения излишними.

Роман Владимирович редко перечил своевольному гостю, но взятые с могил и установленные в саду печальные ангелы вызвали бурю протеста. Впрочем, он не решился высказать претензии вслух. Обида вскоре простилась, а после гибели Рубцова растаяла вовсе, а два надгробья так и остались в саду.

Приходя в библиотеку, Роман Владимирович первым делом опускал жалюзи, загораживаясь от макабрического пейзажа, созданного временем и капризом Рубцова.