Фаза мертвого сна

Как же странно устроено сознание – оно способно смешать в единое целое знакомый с детства запах и странный плывущий перед глазами дом в одном сне, больше похожем на дурной спектакль, где я – сам себе зритель, сам себе актер.

Вкладывая веточки между каждым слоем белья, я был почти уверен, что сон рассеется, стоит лишь закончить работу. Любое событие подчиняется законам, пусть законы эти странны, а событие так и вовсе не происходит на самом деле.

Тонкий, холодный запах лаванды быстро заполнил кладовую. Им стали пахнуть тюки и стопки, сундуки, полки и я сам.

Работа продвигалась. Я легко подчинился правилам сна, даже не попробовав бороться с ними. Мне могло присниться все что угодно – межзвездный крейсер или девица в золотом бикини, но вместо этого я вторую ночь наводил порядок в темном, скрипучем доме, ожидая окончания сна, как смены в «Мистере Картофеле»

Когда последняя веточка была надежно спрятана между двумя свертками тонкого тюля, я отошел к дальней стене, присел на высокий сундук и закрыл глаза, уверенный, что открою их за секунду до звонка будильника.

Но ничего не произошло, полутемная кладовка осталась полутемной кладовкой, полки, заваленные барахлом, продолжали нависать надо мной, опасно поскрипывая. Я сидел на крышке сундука и пытался разглядеть собственные руки. Но в глубоком, будто живом сумраке, смог рассмотреть лишь пальцы с коротко остриженными ногтями да ладони – на правой короткий шрам, порезался в третьем классе на уроке труда, но выше кистей все тонуло в неверном тумане, густом и дымном. Кружилась голова, я попытался встать, но ноги не держали.

Впервые мне стало страшно. По-настоящему жутко, что все это не просто сон, а ловушка, в которую угодило мое измученное тревогами сознание. Проснуться! Проснуться, как можно скорее! Через ломоту и бессилие я вскочил, пошатнулся, но бросился к двери, надеясь, что громкий стук разбудит того меня, что спал себе, прислонившись к холодной стене теткиной квартиры. От первого же прикосновения дверь распахнулась. И я вывалился в коридор.

Узкий, залитый полумраком, он змеей тянулся по обе стороны от кладовой. Можно было пойти налево, за распахнутой дверью моей выдуманной тюрьмы была еще одна и еще, дальше коридор обрывался парапетом с резными балясинами – лестница, оббитая алым стоптанным ковром, уходила вниз, скрываясь в кромешной тьме. А можно было пойти налево, там коридор упирался в тупик – на глухой стене висела картина, портрет мужчины с суровым, даже безжалостным прищуром.