По следам Луны

А телефон… Да вот же он, на стуле! Прямо там, где Аня только что сидела! И когда это она успела туда его переложить? Вот балда, еще и задницей на него уселась и не заметила!

В набитом шкафу за спиной что-то недовольно завозилось, но Аня уже не обращала внимания: наверно, пальто какое-нибудь свалилось с крючка. Она увлеченно показывала Аурике фотки на телефоне, а Борис Михайлович как-то незаметно исчез из кухни.

Появился он минуты через две – и Аня виновато заерзала на стуле: в руках у него была гитара.

Правда, не такая, как у папы и разного фестивального народа: не цветная, не с подключкой и не «палка со струнами». От этой гитары веяло чем-то старинным и основательным – и одновременно бесшабашным. Пожалуй… специями?

Борис Михайлович удобно уселся на стуле, привычным движением положил гитару на колено, едва заметно переглянулся с Аурикой:

– А ну-ка, Анечка, что ты скажешь об этой музыке?

Он тронул струны – и Аня услышала… фортепиано. Звук был такой непривычной для гитары силы и глубины, что девочке невольно показалось: в кухню внесли большой инструмент, похожий на доброго кита, и стены раздвинулись, чтобы вместить музыку.

Нет, это все же была гитара. Струны ее рассыпались колоколами и колокольцами, снежной искристой пылью, плясали, пели и хулиганили, сталкивая в воздухе разноцветные снежинки – и те звенели новогодним хрусталем. И тут же струны серьезнели, наливаясь синим зимним вечером, стараясь рассказать о чем-то печальном, пока не избытом, подспудном… И вдруг выплывали утренней светлой звездой из глубины колодца.

Аня слушала и не могла поверить: это – гитара?

Она очнулась только минуты спустя после того, как последний колокольный отзвук замер в воздухе.

– Что… это? Такое знакомое вроде…

– Это Бах, Анечка. Чакона.

– Как… Бах? Его разве можно… на гитаре? И… Я думала, он серьезный, как не знаю что!

– А он и есть серьезный. У него все – настоящее. Поэтому он – всякий. Он – во всем. И с ним можно – все!

Аурика задумчиво улыбнулась, провела рукой по глазам.

– Береле… А спой – нашу! Мне кажется, Ане…

Борис Михайлович хитро сощурился и, нагнувшись, ласково почесал ее пальцем за ухом.

– Скажи Гершелю, чтоб каподастр вернул, хулиган. Он, похоже, только тебя теперь и слушается… Нашу – так нашу!

Он снова тронул струны – и Аня очутилась в сказке.

Это была песня, чем-то похожая на те, что Аня слышала на бардовских фестивалях – и одновременно непохожая на них.