В режиме нереального времени

– Вот горе-то, девонька! – воскликнула Антонина, и глаза её увлажнились. – А ты, верно, к бабке своей пришла, а её нигде нету? Ничего, ничего, не плачь, золотко. Жива она, эвакуировалась, точно говорю. Отпишется ещё, вот увидишь. Вечером погадаю тебе на картах. Балуюсь иногда.

Сашка вытащила колечко из носа, убрала в кармашек сумки.

– Волосы заплети и под косынку спрячь, – велела тётя Тоня.

– Не хочу, я так привыкла.

Она нахмурилась и после недолгого молчания сказала:

– Головой-то не тряси, а думай ею.

Ты, Шурк, девка видная. Красота твоя никуда не денется, при тебе останется. Поберегись, ведь фрицы кругом. Платок, кофточку на плечи…

Сашка вспомнила, как напугалась, когда немец кричал ей: «Фройляйн, фройляйн!» – нашла в сумке резинку для волос и сделала пучок, завязала косынку под подбородком и вышла за тётей Тоней на улицу.

Все стены комендатуры были оклеены немецкими плакатами, агитирующими ехать на работу в Германию. Молодая женщина в переднике и косынке резала капусту под наблюдением фрау, улыбалась и призывала: «Я живу в германской семье и чувствую себя прекрасно».

На другом плакате деревенский мужик в картузе доставал из чемодана шёлковое платье, а его жена восхищалась такому богатству, как будто ничего в жизни красивее не видела. «Борясь и работая вместе с Германией, ты и себе создаёшь счастливое будущее», – кричала крупная надпись.

– Мягенько стелют, – проворчала Антонина. – Пойдём, Шура.

Она обошла грузовик с крестами на дверях и потянула Сашку к широкому крыльцу под деревянным навесом.

Они очутились в тёмном после улицы коридоре, прошли мимо распахнутых дверей просторного помещения, заставленного стульями, и Саша успела ухватить краем глаза сцену с кумачовым занавесом и фашистскими флагами. Она мысленно отметила, что стрекотание пишущей машинки похоже на звуки печатанья на клавиатуре, только гораздо звонче.

Староста сидел в кабинете за столом, покачивался на стуле, сложив на животе пухлые руки. Заметил посетителей, посмотрел недовольно, исподлобья.

– Ну, что у вас?

– Вот, – сказала Антонина и подтолкнула Сашку к столу, – племянницу привела, Шурочку. Сестры моей дочка.

– Хорошо, – кивнул Гаврилюк и достал из ящика толстую общую тетрадь. – Сколько лет?.. Ты глухая?

Сашка вздрогнула и отвела глаза от плаката с орлом и свастикой.

– Пятнадцать.

– Метрика есть?

– Нету, Николай Ильич, дом разбомбило, какие уж тут метрики, – опередила тётя Тоня.