Темная история

 – Мы крепко обнимаемся на прощанье, он ловким жестом засовывает мне в карман куртки свою визитку и подмигивает: – Звони, если почувствуешь, что тебе это нужно. Я всегда рядом.

– Всегда был и всегда будешь. – Иду к выходу, и на глаза невольно наворачиваются слезы. Как он всегда умудряется сказать именно то, что может пробрать меня до глубины души? Он опять выиграл в негласном состязании, за ним – последнее слово и последняя эмоция.

Я резко останавливаюсь на пороге.

Поворачиваюсь, решительно иду к нашему столику, игнорируя вопросительный взгляд Дэна.

Опускаю ладони на стол, наклоняюсь и крепко целую его в губы.

Наградой мне – ошарашенный взгляд и медленно расползающаяся по его лицу ухмылка, придающая его тонкому серьезному лицу черты инкуба. Я не улыбаюсь в ответ.

И теперь я точно знаю еще одно: нет, мне не нужен первый попавшийся человек, мои чувства – не простое опьянение свободой выпущенного на волю узника.

Мне не нужен кто угодно. Мне вообще никто не нужен – кроме хмурого драчливого шотландца, притягивающего неприятности, подобно живому магниту.

Вот теперь можно уходить.

Я выхожу в ночь, жадно хватая ртом холодный воздух, и резко останавливаюсь. Перед глазами у меня колода Дэна – и карта, окропленная кровью. Этой карты не было в сегодняшнем гадании; цветы, солнце и желтый яркий свет, заливающий искривленное дерево… не сразу понимаешь, что эти отблески света принадлежат не солнцу, но Огню, в котором готовится сгореть Феникс. Сгореть, чтобы переродиться. Умереть.

Это карта Смерти.

Я резко встряхиваю головой, чтобы прогнать прочь все колдовство сегодняшнего вечера. Чушь, ерунда. Совпадение, которому было место рядом с Дэном, но нет места рядом со мной.

Это все позади. В прошлом.

Больше никогда.

* * *

Дом Бруно Хорста находился в пригороде Берлина; приемный отец Филиппа терпеть не мог шум мегаполиса – мнение, которое большинство его подчиненных считало просто какой-то удивительной причудой вожака.

В последние годы МакГрегор был здесь нечастым гостем, но при виде старого дома с давно требующей стрижки живой изгородью сердце омыла теплая волна приязни.

Ему было радостно и одновременно горько видеть дом, где он рос, пусть им обоим и не часто доводилось менять свою цыганскую жизнь на оседлое существование пригорода.

С возрастом Бруно проводил все больше времени в своем старом доме, но Филипп знал, что отец, не задумываясь, может сорваться с места в любой показавшийся ему достойным приключения момент.