Мой упрямый принц

Глаза закрывались от усталости, а тут ещё и украденная диадема… и зачем я только полезла в его вещи?

Внезапно Лер резко оттолкнул от себя воду. Кружка с дребезжанием покатилась по полу.

– Убери, – прошипел он. – И убирайся сама. Хочешь – выкини меня за дверь, мне плевать.

Он откинулся на подушку: похоже, эта вспышка ярости его добила.

Я уставилась на него. Что это за приступ высочайшего гнева?

– Ты что? – только и вырвалось у меня.

Вместо ответа взгляд Лера, холодный и гневный, метнулся в угол, к груде грязных повязок, под которой лежал мешочек с диадемой.

А потом вновь вернулся ко мне.

– Будешь отрицать? – холодно спросил он.

Я моргнула. Как он узнал? Как он мог узнать?

– Ты же спал, – прошептала я, не осознавая, что выдала себя.

Холодный взгляд сделался ледяным.

– Я спал. А ты, по-видимому, нет.

Мне стоило труда не отвести взгляд. Раньше на меня так не смотрел никто. Дядя никогда не позволял себе повышать голос (даже на папеньку, хотя тот, на мой взгляд, заслуживал, особенно когда напивался выше глаз).

Маменька, конечно, могла дойти и до визга, но я привыкла пропускать монологи о её «бедных нервах» мимо ушей.

А сейчас я и впрямь почувствовала себя нашкодившей дочкой дровосека. На миг. На один миг, но этот миг мне крайне не понравился.

Я выпрямилась и встала с кровати, подняв с пола кружку.

– Я понятия не имею, о чём ты, – отчётливо произнесла я, возвращаясь к роли хозяйки. – Твои вещи в целости и сохранности, и я не хочу больше говорить на эту тему.

Мы поняли друг друга?

Лер минуту глядел на меня. А потом на его губах появилась кривая усмешка.

– Вот как, значит, – произнёс он. – И часто ты врёшь своим близким? Если, конечно, у тебя они есть, эти близкие.

– Можно подумать, тебя это касается, – огрызнулась я.

На этот раз его усмешка была полна горечи.

– Больше, чем ты можешь себе вообразить.

В комнате воцарилась негодующая тишина.

– Ты тоже солгал, – с горечью сказала я.

 – Ты сказал, что эта вещь принадлежит тебе, но очевидно же, что это не так.

Лер молчал. Так, словно вообще не хотел со мной разговаривать.

Про себя я осознавала, что неправа. Кем бы ни был мой раненый гость, я решительно сказала ему, что не буду трогать его вещи, но нарушила своё слово. Я была виновата не только перед Лером, но и перед собой, перед родом князей Монтерских, и дядя бы этого не одобрил.

Но признавать свою вину я не собиралась.