Вслед за тенью. Книга вторая

Вот я стою рядом с мамой, и она меня за что-то отчитывает, а вот мы с папой играем в шахматы, а вот мы с дедом читаем книгу, а бабуля заглядывает в комнату и заговорщицки мне подмигивает. Это подмигивание для меня – тайный знак о том, что пора бежать на кухню, ведь мои любимые блинчики с черникой уже готовы.

Кадры из «фильма» о моём счастливом прошлом сменяются, чуть зависая, словно узоры в старом, видавшем виды калейдоскопе, который в раннем детстве подарил мне дед и с которым я не расставалась в течение многих лет.

В моё видение вдруг врывается реальность. Её приносит свист ветра за окном, рядом с которым сейчас лежу. Громкий и резкий, он выдёргивает меня из воспоминания о далёком прошлом и помещает в другое – совсем недавнее. Теперь перед моим внутренним взором проявляется «кадр», на котором я сражаюсь с колкими крупинками снега и карабкаюсь на высокий холм. Холм этот, как и в недавней реальности, кажется мне целой горой. Я карабкаюсь вверх, отважно сражаясь с назойливыми снежинками. Они больно жалят лицо, а ураганный ветер хлёстко сбивает их с замерзающей кожи моих щёк, а меня саму – с той самой горы.

Но вдруг ветер резко перестает гудеть в ушах. Я больше не ощущаю его хлёстких ударов, не слышу и голоса Новикова, совсем недавно нечётким ропотом сопровождавшего те порывы. Прежний кадр на мгновение зависает, а затем стирается, будто ластиком. На его месте проявляется другой. Теперь я вижу себя в комнате с Орловым. Хочу расспросить его о папе, а он предлагает сыграть в викторину. С удивлением замечаю, что в беседе с ним веду себя непривычно дерзко – совсем не так, как раньше, когда Алиса любила называть меня «пугливой мышкой—малышкой».

«Надоело! – в сердцах возмущаюсь я про себя. И приказываю: – Все прочь! Не хочу ничего вспоминать!»

Как ни странно, образы пред моими опущенными веками «повинуются» и, как по команде рассеиваются один за другим. Я начинаю физически ощущать, как в каждом уголочке моего натруженного мозга постепенно гаснет свет, неотвратимо окуная его в тёмную беззвучную пустоту.

Погружаюсь в долгожданную тишину и покой, будто под плотное жаккардовое одеяло, прятаться под которым так любила в детстве. Но в наступившей тиши уши всё же раздражает некий, едва различимый, но очень знакомый звук.

«Что это? – снова «бунтует» мой, успокоившийся было разум. И тут же подкидывает идейку: – Кто-то набирает текст на «клаве». Может Маша? Она – кто ж ещё?»

Мне тут же представляется, что нахожусь в нашей с ней комнате в общежитии.