По ту сторону сказки. Переменные ветра

 – Я тебя, вроде, не видел никогда! Да кто ты?

– Меня зовут Волк, – Бурый открыто ухмыльнулся мерзкому мужику, который даже смерть принять достойно не мог! – И от меня не откупаются! – он сделал выпад и его меч застыл прямо на горле конунга, напрочь срезав его окладистую рыжую бороду.

– Ты? Ты тот… – Эйрик вспомнил, как куражился над беспомощным зверем и понял, что это его последний час. – Запомни! Кто меня убьёт, то сам долго не проживёт! – крикнул Эйрик.

И тут сбоку в поле зрения поединщиков возник Сивка, который вез Баюна и Катерину.

– Диким вепрем ты назвался сам.

Не щадил других, и не берёг,

Жалости в тебе не возникал,

Даже осторожный огонёк.

Выбирай, твой бой уже решен,

Меч на горле, дрогнет ли рука?

Или убегай, пусть волчий вой,

Гонит вепря долгие века.

Катерина договорила, и во дворе крепости стало очень тихо. А потом Эйрик покачнулся, выронил меч, закрыл глаза и замер. Волк поднял одну бровь, глянул на Катерину, усмехнулся и завыл.

Странно было услышать волчий вой от воина с мечом, но Вепрь, перепугался, совершенно по-кабаньи всхрюкнул, подпрыгнул, и, упав на землю уже рыжим клыкастым секачом, ринулся в пролом стены, сбив по дороге несколько своих же воинов. Бывших своих.

– Ну, как я понимаю, это будет не самый смелый вепрь в лесу, – рассмеялся ему вслед Бурый.

Кир не очень понял, что произошло, и как только смог, полез к Катерине за пояснениями.

– Ничего себе, как ты его в кабана превратила!

– Кир, что ты в самом-то деле, я же не ведьма и не колдунья какая-то! Это не я делаю, а само Лукоморье.

Мне с этим пакостным типом вообще связываться было неохота. Просто его Волку убивать нельзя! Человек поганый, конечно, но Волком рисковать… Ну, нафиг! А сейчас этот самый Эйрик уверен в том, что он настоящий кабан. Если сможет понять, вспомнить себя человеком, хоть кого-то пожалеть, вернётся в свой облик.

– Ничего себе! Ты любого так можешь? – c невольным уважением спросил Степан, едва дождавшийся их у озера! Он уже сто раз пожалел, что не вызвался сам быть приманкой для хульдры и сидел, пригорюнившись, на крыльце избы, пока все остальные делом занимались.

– Нет, конечно! Он сам много лет убивал в себе всё человеческое. Ни жалости в нём не было, ни сочувствия вообще ни к кому. Так что эти слова подействовали потому, что он сам позволил себе стать зверем.