Самоцветы. Литературно-художественный альманах

«Это подкидыш», – грубым шепотом кто-то – вблизи.

Ван-Гог вздрагивает.

Где его любезная Голландия, пестрая лапчатая клушка?

Париж – жестокий пес, кусачий.

Все локти, все щиколотки в синяках.

– Эй, парень! – кричит Ван-Гог во всю глотку.

– Подбери сопли!

Я тебя сейчас до отвала накормлю!

Я вчера продал картину!

«…Ти-и-ну, ти-и-ну», – поет в белокожих куполах Сакре-Кер

монмартрское эхо.

Ван-Гог всей красной на морозе кожей чует,

как жизнь мала.

Завернуть парня в чистый негрунтованный холст.

Унести домой.

Е-мое! – тогда иди все прахом, гнилое честолюбие.

Он будет отцом и матерью.

Если нет у него женщины – он и матерью сам будет.

Вот только краски, краски, как быть с ними.

Они же кончаются все время, эх…

– Дя-дя! – орет мальчонка,

теребя стоячие деревянные уши коня.

– Ты только не уходи!

Ван-Гог не уходит.

Круг замыкается.

Дети зерном валятся с лошадей и верблюдов.

Бок о бок они идут в кафэ:

большой мужчина и маленький.

Сосиски, что приносят им в жестяной тарелке,

пахнут дымом и счастьем и немножко рыбой.

Они едят так, как люди поют песни.

И, согретые лаской еды,

выходят на мороз смело, как охотники.

Чего-то в мире они не приметили.

Близ карусели стоит странный шарманщик.

Его волосы слишком длинны и седы.

Они летят по холодному ветру.

Люди ежатся от печали этих волос, как от метели.

Ближе подходят, нос к носу, – эх, да это же баба!

Вон серьги в ушах пламенеют, сверкают больно.

Баба, баба, старая волчица, —

что ты быстро вертишь ручку шарманки,

а совсем не поешь?

Может, немая ты, а?..

Мальчишка тычет Ван-Гога в бок кулаком:

– Поговори-ка с ней!

– Я попытаюсь, – сказал Ван-Гог.

– Сестра, твои волосы мерзнут!

Они прекрасны на Солнце.

Обернула к Ван-Гогу старуха древнее Солнце лица.

Глаза из-под вытертой лисьей шапки —

то ли икона, то ли витраж? —

два кабошона уральской яшмы.

На рот пальцем показала:

не понимаю, мол, не могу себя выразить.

– Немая, – удрученно вздохнул подкидыш, гамен.

Рука укутана в кожаную дрянь перчатки.

Ручка шарманки крутится без перерыва.

Показались бисером слезы на старушьих щеках —

на фоне музыки,

но музыка не остановилась.

– Же эсь рюский фам, – сказала старуха

сквозь заслонку музыки

сияющим, густым и молодым голосом.

И добавила по-русски:

– Русская я, господа славные.