Последняя тайна Лермонтова

Когда взял третью, я уж не выдержала, созналась. Хотя Сашенька и показывала мне знаками, чтобы я этого не делала. Неделю Мишель дулся на меня, лишь потом простил. Вручив, правда, перед этим, препакостнейшие стихи о том, что природа весной молодеет, а мне уж не суждено молодеть, и исчезнет алый румянец с моих ланит, и все, кто любил меня, больше не найдут ни капли любви ко мне в сердце... Потом, опомнившись, остыв, Лермонтов и другие стихи написал – в них уже стала я ангелом, и ни слова, к счастью, о старости.

Которой я, надо отметить, не страшусь, хотя и очень сожалею, что нельзя будет в преклонных летах танцевать мазурку.

А его стихи... Они становились все лучше, и немало удовольствия мне доставляли. Не тем, что посвящались они именно мне, вовсе нет! Я начинала видеть в друге моего детства настоящего поэта.

У ног других не забывал

Я взор твоих очей;

Любя других, я лишь страдал

Любовью прежних дней.

Так грусть – мой мрачный властелин —

Все будит старину,

И я твержу везде один:

«Люблю тебя, люблю!»

И не узнает шумный свет,

Кто нежно так любим,

Как я страдал и сколько лет

Минувшим я гоним.

И где б ни вздумал я искать

Под небом тишину,

Все сердце будет мне шептать:

«Люблю ее одну».[13 - (прим.: цитируется по «Запискам» Екатерины Сушковой. Любопытно, что редакция этого стихотворения приводится в поэтических сборниках М.Ю. уже с посвящением Варваре Лопухиной и ремаркой «подражание Байрону». Похоже, стихов у Лермонтова было меньше, чем объектов страсти! Сравните:У ног других не забывалЯ взор твоих очей;Любя других, я лишь страдалЛюбовью прежних дней;Так, память, демон-властелин,Все будит старину.

И я твержу один, один:Люблю, люблю одну!Принадлежишь другому ты,Забыт певец тобой;С тех пор влекут меня мечтыПрочь от земли родной;Корабль умчит меня от нейВ безвестную страну,И повторит волна морей:Люблю, люблю одну!И не узнает шумный свет,Кто нежно так любим,Как я страдал и сколько летЯ памятью томим;И где бы я ни стал искатьБылую тишину,Все сердце будет мне шептать:Люблю, люблю одну!)]

Дивные строки, в них угадывается уже рассвет таланта, ничем не уступающего дарованию любимых Мишелем Пушкина и Байрона.

Окончательно же я уверилась, что у Лермонтова дар Божий после того, как совершили мы паломничество в Сергиевскую лавру.

Шли в основном пешком, только Елизавета Алексеевна (которую все, а не только внук ее Мишель, звали бабушкой) ехала в карете.