Мандарин на снегу

А как случилось, что вы одна одинешенька остались? – Меня переполняла жалость к этой прекрасной женщине.

Она налила еще по рюмочке вишневого нектара из красивого хрустального графинчика. Крышкой графина служила голова серебряного ангела. Меня это жутко умилило.

– Сначала их, как тогда говорили, уплотнили. Папа был инженером. Тогда это была уважаемая специальность. За ним даже машина приезжала. Так что никто нас не расстреливал и в лагеря не отправлял. Когда война началась, он на фронт ушел и вскоре мы похоронку получили.

Мама была твердо уверена, что это ошибка.

«Раз твой отец сказал, что вернется – значит, вернется. Он никогда меня не обманывал». Тогда так многие говорили.

Мы с ней даже в блокаду в городе остались. Мне тогда уже двенадцать лет было. Я в тридцатом родилась. А ты решила, что мне лет сто? – лукаво улыбнулась Виктория.

– Если честно, я не подсчитывала. – Как я ни старалась владеть речью, но давалось мне это с большим трудом.

Вскоре, голос моей соседки стал похож на трубный глас.

Он гудел со всех сторон, отскакивал от стен, увешанных картинами и старинными фотографиями, проникал в мою несчастную голову и набатом бил по вискам. Я со всей силы сжала ладонями уши, но гул не утихал. А тут и комната стала кружиться со страшной силой, превращая в вихрь и закручивая в своей круговерти и Викторию и притихших на диване котов и всю антикварную мебель вместе с дивным графинчиком. Усидеть на жестком стуле в такой ураган было выше моих сил, я сползла на пол, надеясь найти там опору.

– Господи, девочка, ты как? Первый раз сталкиваюсь с такой реакцией. Наливка – то совсем слабенькая, градусов двадцать. Надо ж как тебя…

Виктория Осиповна сидела на полу, положив мою гудящую голову себе на колени. На лоб было положено прохладное полотенце, под языком что – то шершаво мешало. Я попыталась выплюнуть инородный предмет, но Виктория поспешила прикрыть мне рот ладонью.

– Тише, не выплевывай, это валидол! Пусть себе лежит! Ты уже и так много наговорила. И про бабушку свою светлую, и про обиду на маму, и про Гитлера со всеми фашистами.

Я сделала удивленные глаза. Когда это я успела? Кажется, я только тихо – мирно сползла на пол, ища покоя и прохлады.

– Знаешь, – заколыхалась старушка, – я даже на минуточку тебя испугалась. – По комнате кружишься, говоришь без умолку, руками машешь, словно все тут хочешь порушить. Коты спины выгнули, шипят, сами струсили. Жуть! Думаю: санитаров вызывать – увезут на Пряжку и пропала девка.