Кофе для Яны

Сегодня ночью у нее умер муж. Пару дней назад он полез зачем-то на крышу, не удержался, упал и очень сильно ударился головой и спиной. Его принесли домой. Все видели, что исход предрешен и никто не пытался даже его лечить. Смерть была тихая и предсказуемая. В голове обладательницы рук была грусть и растерянность, страх за собственное будущее, которое раньше было таким ясным, день за днем, теперь приобрело размытые очертания.

Детей у нее не было. Теперь было страшно оставаться в этом доме, где никто ее не любил, и еще страшнее возвращаться в родительский дом, в котором она не была уже много лет.

Неизвестно, живы ли родители, ждут ли ее. Где-то далеко, за спинами других, маячила мысль – а не утопиться ли? Все равно непонятно, к чему ты теперь, для чего… Яна постаралась прогнать ее, затолкать обратно, за спины, но мысль не хотела уходить, а словно бы наоборот, почувствовав, что ее заметили, полезла вперед.

Тогда Яна попыталась придумать, как еще можно поступить, что же делать, постаралась привлечь мысль о том, что выйти замуж вторично было бы неплохим выходом, но почувствовала, как женщине стало стыдно при этом, как снова обильно покатились слезы по ее носу, щекам.

Тогда Яна снова принялась рассматривать ромашку, лежащую у нее на коленях. Она стряхнула муравья, тот упал ей на юбку, барахтаясь, и снова торопливо побежал по своим делам. Тогда Яна уцепилась за эту мысль. Необязательно сейчас что-то решать. Жизнь покажет, как оно там образуется. Люди умирают, хорошие и плохие, живым надо держаться, ради памяти этих людей, хотя бы.

И следовать своей судьбе. Она останется помогать свекрови следить за хозяйством, любит-не любит – какой прок? Одна та не справится.

Теперь горе нахлынуло, вышло на передний план, позволило себе охватить все существо этой женщины, она нырнула в это горе и расслабилась в нем. Но Яна поняла, что это хорошее чувство, правильное, оно должно развеяться именно так, его нельзя прятать.

В этот момент картинка стала таять, пейзаж превратился в образы, Яна почувствовала снова себя самой собой, сидящей в кресле, руки ее безвольно свисали с подлокотников.

Это были опять ее руки, красивые, молодые, без мозолей и царапин, с аккуратным маникюром и обручальным кольцом. Голова кружилась, ее подташнивало, в груди тяжелым грузом ощущалось не успевшее растаять чужое горе, щеки горели.

В этот момент в комнату вошел Герман, улыбаясь, чуть покачиваясь на носках. Он принес стакан воды, который Яна с благодарностью жадно выпила.