Вихрь переправ

– Ох, союзник, не завидую тебе, – ухнул Гамаюн. – Ведь демоны – это безобидная пилюлька, по сравнению с тем, что ты узнаешь через пять минут.

Тут за дверью послышались слабые, едва различимые шорохи. Гамаюн, бесшумно слетев с кровати, приземлился перед порожком и, мельком бросив взгляд в сторону Матфея, качнул тёмной головой. Молодой человек, ни о чём не спрашивая, как можно тише подкрался к двери и резким движением распахнул её. Ворон устремился в домашнюю темень и последовавшее за этим злобное шипение и отчаянная возня у Матфея не оставили сомнений: некто до поры сидел и подслушивал в коридорчике его с Гамаюном беседу, а теперь получал внушительную трёпку от разъярённой птицы.

– Это ты! Снова ты! Крух! – хрипло каркал Гамаюн, тычки его массивного клюва отдавали молоточной дробью по деревянному настилу пола. – Снова шпионишь… получай! Ещё! И ещё разок!

– Отс-с-стань, крылатое отродье! Отвали! – отдуваясь, шипел голосок, в котором Матфей узнал отцовского ужа. – Я в с-с-своём доме, вот ты з-с-сдесь никто!

– Это мы ещё посмотрим – кто здесь никто! Крух! – Тычки участились и тут слух Матфея, который не испытывал охоты выйти на площадку, где в непроглядном мраке происходила схватка, уловил глухой и хрустящий удар, от которого змей взвизгнул, а ворон торжествующе и гордо каркнул.

 – Я прислужник. Вольный прислужник. Не смей больше подходить близко к этой двери, иначе следующий раз станет последним в твоей гадливой жизни, змея. Уясни себе это.

– Он вс-с-сё-таки выбрал тебя! – в ужасе прошипел Ксафан.

 – Ворона в доме – быть беде. Ворона в доме – быть беде!

– Это глупые предрассудки! Крух. И я не ворона. Какая безграмотность – путать ворона с вороной.

Более Ксафан не издал ни звука, очевидно, змей ретировался от греха подальше, а ворон с видом триумфатора, пыжась от одержанной победы, совсем как сельский петух в курятнике, чинно и грациозно прошествовал обратно в комнату, цокая длинными когтями.

– Ты его не убил? – шутливо заметил Матфей.

 – А то неудобно перед отцом будет. Его зверюга.

– Не стоит беспокоиться об этой змее, – небрежно сказал Гамаюн, вспорхнул и вновь вернулся в ложбину подушки. – Рана заживёт, а вот память останется. Впредь будет думать.

– У тебя тоже ранение, – запоздало спохватился Матфей, когда различил под шеей птицы ближе к груди в маслянистой черноте гладких перьев едва заметную ранку, из которой проступило несколько тёмных бусин крови.

– А, это.