Стыдно не будет

Он тянет, заставляя меня поднять лицо и посмотреть ему в глаза. Он хмурится, смотрит серьёзно: – Я много чего видел, но давно так сильно не пугался.

Мне нравится эта грубость. Я даже не против, чтобы он был ещё грубее, поэтому охотно подчиняюсь. Он жадно целует мои губы, прикусывает нижнюю, облизывает мой язык, – всё это, не отпуская волос. Доминирует, а я подчиняюсь.

Расстёгиваю тем временем пуговицы на его левисах.

– Зато ты меня спас. Я думаю, оно того стоило, Ром, – вновь флиртую, но он шутки этой не понимает, тянет за волосы так, что ойкаю.

 – Больно, больно, Ром, – шепчу. Он освобождает волосы, обнимает за плечи и снова целует.

– Чтобы я больше такой херни не слышал, поняла почему?

Торопливо киваю. Не смешно потому что. Ему было совсем не смешно меня спасать, а потом беспокоиться всю дорогу. Он хочет меня, но при этом вспоминает ту бледную девицу, которую обнаружил, и ему не по себе. Может, ассоциации какие-то из прошлого. Со смертью он шутить, судя по всему, не любит. Спускаю его штаны с бёдер и обхватываю рукой твёрдый член.

Рома так сильно возбуждён, что у меня голова кружится от предвкушения. Его руки тут же лезут под мою юбку, но приходится остановить их.

– Нет? – спрашивает без раздражения. – Что такое? Скажи, Ян. Что не так? Я исправлю. Что ты хочешь? – внимательно так смотрит, что моё сердце снова и снова разлетается на кусочки.

Не могу я обломать его и в этот раз тоже. Не после всех слов, что сейчас услышала. Он возбуждён до предела – я чувствую под пальцами. Да я и сама хочу.

Не буду нам отказывать в удовольствии.

– У меня месячные.

– Это проблема?

– Да. То есть в первые два дня.

Он замирает, закусывает губу, но не злится. И его спокойная реакция является последним толчком. Я спрыгиваю со стола и опускаюсь перед ним на колени, чтобы было удобнее. Какой кошмар, в своём же кабинете стою на коленях и целую спасателю снегурочек низ живота. Оставляю влажные следы языком – так сильно мне нравится облизывать его кожу. Мышцы перекатываются под моими пальцами – Рома непроизвольно напрягает пресс.

Дорожка тёмных волос уходит под трусы, и я веду вдоль неё языком. Он всё ещё стоит неподвижно, не подгоняет, но периодически срывается на дрожь. И я специально мешкаю несколько секунд, чтобы продлить нашу агонию, лишь дышу на его эрекцию, едва касаясь губами, отчего он ощутимо дёргается. Целую его сквозь ткань белья. Рома опирается ладонью о стол, и я не могу сдержать улыбки. Мой спортсмен опасается, что не устоит на ногах.