Пленник золотой любви

Печально заглянув в стеклянные глаза мантикор, я сел между чучелами на окрашенную под зебру коровью шкуру, коих почивший директор мясокомбината накопил хоть отбавляй. Шкуры самых разных расцветок присутствовали едва ли не в каждом помещении дворца. Понятное дело, скорнячество было одним из ответвлений его бизнеса, но чувство меры в оформлении жилища не повредит никому.

Бегство Лизы вернуло мне чувство свободы и безмятежности. Воздух вокруг меня утих, словно за повернутой на треть створкой окна прекратил движение осенний ветерок.

Незаметно я задремал, прислонившись к колонне бездействующего камина.

Привиделось мне странное. Ожившая Муза повернулась и лизнула в лоб шершавым жестким языком. Орфей тоже подошел ко мне. Глядя в лицо, моргнул янтарными глазами.

Проснулся я быстро. Толком не выйдя из пространства сна, потер лоб и принюхался. Чучела пахли химией, но мне казалось, что я продолжаю чувствовать запах живых мантикор.

Глава 18. Песнь голодной ночи

Я потерял счет времени.

Биологические ритмы сбились, перепутались, как шерстяные нитки, протянувшиеся от спиц в ловких руках старушки-рукодельницы до уведенного котенком клубка. Природные часы сломались, приостановились, требуя для починки доброго нерушимого сна. Силы их покореженного механизма хватало лишь на то, чтобы нагнать сонливость, чему я усиленно сопротивлялся, хлопая тяжелыми сонными веками.

Наступила ночь. Зловещая темнота гибкой пантерой подкралась к деревянной японской беседке с двумя жесткими лавками и столом из бамбуковых клееных досок, где мы сидели с Лизой визави.

Пружинисто изгибаясь и резво перебирая лапами – тенями, хищница взобралась на краснолистный клен, прыгнула на крышу беседки, помахала оттуда длинным хвостом, окутывая сад тьмой, и затаилась в ожидании добычи.

Ночь была голодна. Она жаждала свежей горячей крови. Я это чувствовал, хоть и был перекормлен заботливой хозяюшкой. Всему виной Лизин талант предлагать угощения так, что от них не отвертишься.

Просто не мог я отказаться от очередной “уточки” или “индюшки”.

Преступные намерения волочаровской ночи меня тревожили и как-то шевелили, не давали тут же, сидя на лавке, уснуть. Развеивало навязчивую дремоту еще и то, что от Лизы не хотелось отводить глаз. Девушка самозабвенно играла на гитаре и пела нечто неудобоваримое для моего тончайшего поэтического вкуса:

– Стояла у стенки,

Дрожали коленки.