Спасатели разбитых сердец

– Повесим над комодом вместо этой хилой облезлой елки, – Аркадий Натанович критически отозвался о мрачном осеннем пейзаже, занимающем единственный гвоздь на стене. – Ваш мистический граф создает эффектный кадр и прекрасно дополняет нужную нам атмосферу романтики и девичьих воздыханий.

– Напрасно вы нам не верите, – сокрушенно покачала головой Нина Климовна. – Плохой он был человек. Много зла сотворил. Недолго прожил и сгинул как поганая скотина. Поговаривали, что утонул в болоте.

– Значит, туда ему и дорога, нехорошему человеку, – Аркадий Натанович сам взялся разместить портрет на видное место, потому что дамы из музейного коллектива побоялись к нему притронуться.

 – А картина еще сослужит нам добрую службу.

– Но люстра… – Нина Климовна с ужасом посмотрела на медного гиганта с фарфоровыми плафонами.

– Не переживайте, наш монтажник ее дополнительно укрепит, и больше она не упадет, – Аркадий Натанович выровнял повешенную на гвоздь картину и отошел полюбоваться. – Художник был талантливый.

Граф прямо как живой смотрит.

– Он и есть живой мертвец, – сипло проскрипела экскурсовод. – Напрасно вы его потревожили. Ждите происшествий.

Нина Климовна шикнула на нее, запрещая болтать лишнее и тем самым позориться перед важными столичными гостями.

Разговор о мистике был окончен. Музейные дамы поняли, что спорить с режиссером бесполезно, и сменили тему.

Час мы потратили на подготовку гостиной. Нам повезло, что в особняке обнаружилась настоящая гримерная, где миниатюрная белокурая мастерица Лидочка помогла мне перевоплотиться в трепетную барышню.

Сердце у меня и правда трепетало, то ли от волнительного предвкушения “выхода на сцену”, то ли на него так действовал тесный корсет, в котором было немножко трудно дышать.

Мы с Тоней отыграли простенькую сцену разговора двух подруг за вышиванием цветов. Весело и беззаботно болтали про ухажеров, вещие сны и заветные мечты. Парни в съемках не участвовали. Старого лакея играл заслуженный артист Прохор Афанасьев, он еще в немом кино снимался, и мы обе поневоле робели под его внимательным взглядом строгого надсмотрщика.

Боялись, что заметит малейшую фальшь или просечет ошибку в реплике. Он ходил по гостиной из угла в угол и говорил сам с собой. По-стариковски ворчал, сетуя на легкомысленную молодежь. Ни к чему не придрался после окончания съемок первого усадебного куска, и от этого Тоня была готова плясать от счастья. А я… На меня напали странные мысли.