Узник вечной свободы

– Все ваши письма, Тихон, я храню в шкатулке, – прелестница на миг потупила взгляд и, сделав паузу, нацелила на меня миндалевидные карие глаза с еще большим вниманием. – Люблю ваши стихи. Они близки к жизни, не отравлены красивой сказочной ложью.

На взгляд “глаза в глаза” с недавних пор я ненормально реагировал (для человека), он будил во мне звериную ярость. Пришлось посмотреть себе под ноги, будто от смущения, дабы не совершить задуманной расправы раньше времени и в неподходящем месте.

Я вел Елену к темному парку, ориентируясь на шелест волн.

Безлюдный берег реки я считал лучшим местом для убийства.

– Прочесть вам новое из лирики? – предложил я.

– Чуть позже, а пока позвольте вам устроить маленький и дружеский допрос. Я слышала, вы перестали отвечать на письма. Зачем внезапно из Питера сбежали? Почему в деревне спрятались? Устали от толпы людской? Или была на то любовная причина?

– Искал я вдохновенья для стихов. Погнался за красотами природы.

– И что же, Тихон, увенчались ли успехом поиски?

– Природа меркнет по сравнению с вашей красотой, прекрасная Елена.

Питаю я надежду, вы простите мне сию измену. Я посвятил всего лишь крошечку стихов лесам, полям, речушке и березам на лугу.

Ветер утопил меня в запахе ее духов, основой для которых парфюмер выбрал ароматические масла розы и камелии. Я задержал дыхание.

– Вы странно изменились, Тихон, – заметила Елена.

Ее слова меня встревожили.

– Вы много курите? – предположила она.

Мы вошли в безветренную аллею парка, и мне стало легче дышать.

– Я, как и прежде, вовсе не курю, – я кашлянул, сбивая грубость голоса. – Простыл маленько. В дороге просквозило.

– Думала, что вы вернетесь из деревни смуглым как арап. Но вы, мне кажется, еще бледнее стали, чем были в городе дождей, – Елена удивленно всматривалась в мое лицо.

– Дни напролет сидел в усадьбе, в кабинете, в добровольном заточении, не видя света белого. Три тома настрочил по философии.

Потянет на полпуда каждый том, – нашел я отговорку.

– Геройство ваше поразительно, Тихон, – намеченная жертва призадумалась.

Я тоже задумался – над тем, как побыстрее и поудобнее (для меня, конечно, а не для нее) укусить Елену. В отличие от шеи косули или оленихи, шея человеческой женщины была средоточием жесточайших ароматов. От них у меня перехватывало дыхание, сводило зубы, в горле возникал неудобный для питания ком.