Узник вечной свободы

Моня смотрела на меня с восхищением.

– Почему вы не сказали мне раньше о предателях из нашего рода? – возмутился я, обращаясь к сидящему напротив Фоме.

– Думали, ежели узнаешь, так сразу помчишься к ним, ног своих не чуя, – усмехнулся опричник, почесывая зеленоватую от мха ступню своей закинутой на левое колено правой ноги. – Нам спокойней было держать тебя в неведеньи, – он вытянул обе ноги к костру, откинулся на ствол дуба, заложив руки за голову, и широко зевнул.

– Псы коварны и льстивы, – добавила Людмила.

 – Не впервой новичков завлекать им в ловушку сладкими баснями.

– Паче мерзкая им присуща повадка. Заползет этакая тварь, как покойничек Володенька, в стан людской, обживется, жирку нагуляет, да возьмет в полюбовницы человечью бабу, – Фома разинул рот в глумливой скоморошеской улыбке, показывая все зубы, – и пойдут по белу свету мотаться ублюдки вроде Кости Толмина. Поглядишь на них и скажешь – так, незнамо что. Чучело белено с усами-бородой. А ведь силушка-то у них наша.

Вот тебе и весь мой сказ. Понятен ли?

– Все достоверно я уразумел. Благодарю за разъяснение, – вспоминая долгий и жуткий разговор с Константином, я чуть не зарычал от злости и обиды. Проклятый полукровка мог спасти мою семью, но предпочел оставить нас на произвол судьбы, не утруждать себя опасной работой. – Как нам одолеть тех выродков? Осина их берет?

– Смотря как вогнать. Коль глубоко, возьмет, пожалуй, – Фома наморщил переносицу. – Ой, не верю я твоему рвению, Барчонок.

Смятение одолевает. Предвосхищаю я по старой памяти с царем Ивашкой нашей дружбы на крови, твою измену.

– Окстись, Фома, – вступилась за меня сидевшая рядом с ним Людмила. – На каждом шагу ты измену видишь, точно царь твой. Подумать так, небось, она тебе всегда во всех поутру снится. Ты себя и нас изводишь подозреньями. Нельзя так.

– Разве я напрасно вижу? Ты ж мне изменила. Хоть не ждал я от тебя плевка в самое лицо.

– Ну, не ревнуй, – Людмила сдавила пальцами его напряженное запястье.

– Барчонок ревности моей не стоит, а тебя мне жаль, – Фома резко выдернул руку, избавившись от ее ласк. – Он доведет тебя! Сама себя жалеть ты станешь, коль не съешь его.

– Теперь Барчонок равен нам по старому поверью. Не к месту его есть, покуда он не провинился, – осадил его Ахтымбан.

– Он рыцарь, он герой. Не тронь его, Фома, – на мою защиту встала Яна.

– И я за Тихона, – внезапно осмелела Моня.

– Я – также.