Свет призрачной звезды. Часть 2. Мрак багрового заката

Робот, наверное, ждет, когда я наскребу на табличке страдания души, чтобы точно выяснить, что я за существо и с какой целью здесь нахожусь. А сочинять десять ложных глупостей неохота”.

– Желаний обязательно должно быть не менее десяти? – поинтересовалась Лариса. – Нельзя загадать одно самое заветное желание, чтобы оно гарантированно исполнилось?

– Нет. Нельзя, – хмуро возразил Бим Бом. – Так принято. Гарантии исполнения нет. Это дань традиции, а не серьезное занятие. Но поскольку вы не принадлежите к велянскому народу, я не вправе вас принуждать к соблюдению местных обычаев.

Вы можете ничего не писать на жисстимерах, – после долгой паузы робот протяжно скрипнул и добавил. – Да. Видимо, праздника в этом году не будет. Очень, очень жаль.

– Нет! Ты неправильно меня понял, Бим Бом, – опомнилась Лариса. – Я не против соблюдения велянских обычаев. Мне они даже нравятся. Но я немного запуталась в желаниях. В последнее время моя жизнь стала очень сложной. В ней так много страшного и непонятного, что я разучилась мечтать.

Мне трудно поверить в исполнение мечты.

– А вы попробуйте поверить. Тогда ваши мечты и вправду могут исполниться. Напишите о том, о чем приятно думать. Пожелайте того, что вас обрадует.

– Только не смотри через плечо. Договорились?

– Как далеко мне отъехать?

– Лучше в коридор, – указала рукой Лариса и прибавила, испугавшись вызвать ненужные подозрения. – Потом можешь прочесть, что я напишу на жисстимерах. Но пока я хочу ловить желания в одиночестве.

Робот выехал из зала Праздника. Положив дощечку на колени, Лариса начала выскребать в затвердевшей смоле велянские иероглифы. Официальная версия желаний переводилась примерно так: “Чтобы закончилась война. Чтобы Эйнар навсегда отказался от идеи завоевания миров. Чтобы состоялся Лучезарный Праздник. Чтобы в Номинобине выпал снег. И просто хочу стать счастливой”.

Ларису не смутило то, что желаний получилось в два раза меньше положенного. Пусть Эйнар прочитает и задумается хоть ненадолго, если она ему не безразлична вместе с ее неукротимыми счастливыми мечтами.

***

Кэм

Имним рассказывал о жизни своего семейства с начала войны долго и эмоционально. Часто делал широкие жесты, иногда срывался с приглушенного шепота на крик, и Кэму приходилось осаживать его. Вместо того, чтобы постепенно успокоиться в общении, учитель еще сильнее разволновался, перечисляя выпавшие на его долю трудности.