Мертвая вода

15

Хлоя закрыла багажник, нагруженный двумя чемоданами Ноэми, и прислонилась спиной к машине. Пятью этажами выше, в доме напротив, Но готовилась покинуть свою квартиру. Через месяц я вернусь, пыталась она себя утешить. Изменюсь ли я? Станет ли мне вправду лучше?

На зеркале Ноэми губной помадой вывела вопрос: «Ну что? Ты себя любишь?» Ответ на эту записку она даст через тридцать дней. Она было сунула тюбик помады в косметичку, потом подумала, стоит ли брать, и оставила на бортике раковины. Два поворота ключа, а затем еще один разворот – невозможный: она добрый десяток раз позвонила в соседскую дверь, прежде чем старая сова наконец услышала:

– Здравствуйте, мадам Мерсье, я просто хочу предупредить, что некоторое время мы не увидимся.

Я записала для вас свой телефон, оставляю ключи от почтового ящика и конверты с марками. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы могли пересылать мне почту. Я пришлю вам адрес, когда узнаю.

– С удовольствием, малышка Жюли, – заверила Ноэми старушка.

Решительно, Ноэми не много оставляла после себя. Есть вероятность, что ее переписка окажется в Норвегии, однако следовало рискнуть, потому что никого больше в доме она не знала.

Ноэми закинула дорожную сумку на заднее сиденье и плюхнулась рядом с Хлоей.

– Какой вокзал?

– Аустерлиц.

Ноэми в последний раз взглянула на бежевую стену, с которой, как всегда на посту, наблюдал за ее отбытием кот.

– В любом случае я знаю, что ты за мной последуешь, – сказала она ему.

Часть вторая. Прямо в глушь

16

Вокзал Вивье-Деказвиль, Аверон

Кроме Ноэми, с поезда сошли еще только двое. После семи часов пути она покинула наконец «кукушку» – медленный местный состав, который сделал тысячу крюков, чтобы проехать деревни с неслыханными названиями, которых она, разумеется, никогда не вспомнит. Надо сказать, что, для того чтобы запомнить Ларок-Буйяк, Буас-Паншо и Лакапель-Мариваль, следовало иметь хорошую память или попасть там в аварию.

Никаких кварталов высотных зданий, только леса и поля с изредка попадающимися сельскохозяйственными постройками. Никаких широких проспектов, лишь извилистые улочки, которые порой превращались в грунтовые дорожки и выводили к уединенным домикам. Скирды соломы, трактора и лошади: Париж решительно исчез. Впрочем, станция Вивье-Деказвиль не обладала буколическим обликом предыдущих остановок.

Ноэми осталась у вокзала одна, на залитом солнцем паркинге.