Гамиани, или Две ночи сладострастия

Мои бедные родители умерли, и я была взята на воспитание родственницей моей матери, одинокой женщиной лет тридцати пяти. Я помню тот день, когда в осиротевший дом вошла мрачная женщина в черном, и холодно сказала:

– С этого дня ты будешь жить у меня. Называй меня «тетя». А теперь быстро собери вещи, через полчаса мы уезжаем. Поторопись, я не люблю опозданий. Можешь идти.

В доме тети меня ждала суровая жизнь. Маленькая комнатка, где единственным украшением было деревянное распятие. Жесткая постель. Молитва перед сном, молитва после сна, молитва перед обедом.

Ежедневные визиты молодого священника падре Антонио, человека с жестоким выражением лица, холодными глазами и грубыми властными манерами. Исповеди превращались для меня в настоящую пытку, так нагло и бесстыдно он выпытывал у меня мои незамысловатые девичьи секреты.

Да, это было совсем не похоже на детство. Ни игр, ни развлечений. Я не знала, что такое смех, песни. Я была совсем одинока. У меня был только Бог, и я, молясь, делилась с ним своими горестями.

Это несколько утешало меня, но после молитвы я горько плакала.

Так продолжалось несколько лет. Дни тянулись медленно и безрадостно. Однажды, когда мне было уже пятнадцать лет, тетя вдруг позвала меня к себе. Это было рано утром. Она еще лежала в постели.

– Подойди ко мне, – ласково сказала она. Мне еще никогда не приходилось видеть ее настроенной так доброжелательно. Жестом она приказала мне сесть у ее изголовья, потом вдруг притянула мою голову к себе на грудь, обняла меня и начала целовать, все крепче и крепче прижимая к себе.

Пораженная, я поспешила высвободиться из ее объятий и убежала к себе. С этого дня каждое утро мне приходилось являться в спальню тети, ложиться с ней рядом и терпеть ее ласки, которые становились все более страстными.

– Как ты стала хороша, – говорила она мне, – какое у тебя горячее тело! – И она смеялась, обнимая меня, извивалась, запрокидывала голову, шептала бессвязные слова и снова смеялась. Тогда я, конечно, не догадывалась об истинных причинах ее привязанности ко мне, проснувшейся после стольких лет отчуждения, но чувствовала, что за всем этим что-то кроется, и ласки тетушки не радовали меня.

Я уходила от нее встревоженная…

Как-то, после длительной беседы с падре Антонио, она позвала меня. Когда я вошла, падре внимательно осмотрел меня с головы до ног, удовлетворенно кивнул тете и внушительным голосом заговорил:

– Вы стали уже совсем взрослой, дочь моя. Пора уже подумать о вашем будущем.