Страж её сердца

– Посиди тут до вечера, – прозвучал сиплый голос, – да не нагадь! Мыть потом за тобой.

– Иди к крагхам, – огрызнулась устало. – Помоешь.

Хорошо, что тюремщик уже запирал снаружи дверь, иначе наверняка бы захотел вернуться и объяснить неудачливой воровке, что стоит, а чего не стоит говорить.

Всхлипывая, Алька отползла в угол, привалилась спиной к стене и застыла, стиснув руками голову. Лоб и щеки пылали, треклятая печать Надзора по-прежнему ввинчивалась обжигающе-горячими корешками под череп, но уже не так, как в том доме.

Там ей вообще казалось, что умирает и нет спасения ни ей, ни брату. Впрочем, его и так не было.

«Чтоб тебя крагхи сожрали», – подумала с внезапной ненавистью Алька о том мужике, который так ловко ее стреножил и отволок к судье Бриссу.

Конечно же, при ее везучести, она попала в дом к стражу Надзора. То-то ее так и проняло. То-то он ее чуть не пришиб. Алька почти кожей ощущала исходящую от него ненависть, яркую, пламенеющую. А как он ей на шею наступил? Чуть не сломал, козлина.

Ну и теперь… А что теперь? Ей отрубят руки. Алька была готова поклясться, что именно этот страж позаботился о наказании. Обычно пойманным с поличным ворам всыпали розог. Если ловили повторно – да, рубили руку. Но не две.

– Чтоб тебя крагхи сожрали, – повторила она шепотом и облизнула растрескавшиеся губы.

Это же надо быть такой сволочью!

Тем более что на момент поимки у Альки при себе не было ни одной краденой вещи.

Голова по-прежнему болела. Дергало горячо и надоедливо со стороны печати и дальше за глазом, до затылка.

Алька прислонилась больной стороной к холодным камням в надежде, что полегчает. Надо было думать – причем быстро, – как спасти Тиба. Она ведь обещала маме и папе, что будет заботиться, ежели что случится. И вот случилось.

Наверное, сам Небесный Пастырь вмешался, отправив Тиберика и Альку к ручью в тот солнечный осенний денек. И верно, тот же Пастырь позаботился о том, чтобы Тиберик увлеченно играл с пойманным лягушонком, пока Алька решила сходить за хлебом и ветчиной.

Увиденное зрелище отпечаталось в памяти, словно полотно безумного художника. Мама и папа лежали на траве, изломанные, страшные, бледные и вымазанные в земле и крови. Кровь была повсюду – на одежде, на траве, на смятой скатерти. Алька успела глянуть в неподвижные глаза мамы и, казалось, медленно каменела и умирала сама. А потом откуда-то сверху, из древесной кроны, вывалилось нечто. Он был похож на человека, очень похож.