В ящике

 – И обе заливисто засмеялись. Акулька все слушала из своего убежища, и подумалось ей, что такого смеха она давно у матери не слыхала.

– А что, вроде девка у тебя была?

– Да помёрла давно.

– Ох, как это помёрла?

– Да вот так, как дети мрут.

Обе замолчали, и какое-то время было тихо.

– А Николай?

– А что Николай?

– Не ходит?

– Не ходит.

– А как он про то?

– Про что?

– Что помёрла.

– Ты Танька говори, чего пришла, – мать не ответила. А Акульке страсть как хотелось бы, чтоб она ответила.

Про это, про Николая.

– Да хотела я, чтоб ты мне это… – Танька как-то заелозила. – Чтоб это, приворот мне помогла, а то мой все в город ездит. Хочу, чтоб при мне сидел. Чтоб на меня смотрел. Чегой-то у него там в городе есть, интерес какой-то.

– Ты чего это, Танька, я ж не ворожу. Ты чего это, с чего взяла?

– Все знают, все говорят. Я думала ты мне по старой дружбе, а ты вон оно что, – Танька канючила, жалобила.

– Да не делаю я такого, травки сушу от простуды, кашля. Не ворожу я.

– А я думала, поможешь ты мне, Матря, а ты как не своя. А мне знаешь как, мне худо так. Он на меня совсем не глядит. Нос воротит. Чужой стал мой Василий. И все в город. То одно, то другое.

– Я не помощница тебе тут, Танька. – Матря встала, половицы заскрипели, и Акулька поняла по тяжелым шагам ее, что она хочет, чтобы Танька начала уходить.

– Это ты от того помочь не хочешь, потому что думаешь, что это я? – голос гостьи стал другим, скрипучим и до того неприятным, что Акульке захотелось поморщиться.

И если до этого Танька все скулила, как плакальщица на похоронах, дребезжащим таким голоском, то тут стала походить на пилу, что ездит по скользкому бревну туда-сюда.

– Что ты?

– То я, то! Думаешь, что через меня Николашка твой ходить перестал! Ду-у-умаешь! – на последнем слове она зашипела. – Ведь я одна знала, что ходит, я одна!

– Не думала я так, Танька, угомонись и иди! – Матря отвечала спокойно. И тут Танька совсем перешла на крик и как заохала!

– Поняла я, ведьма ты проклятущая, поняла! Все я поняла! Это ты, ты его от меня отвернула! Отомстила, вот уж отомстила! Хороша! – Танька голосила.

– Уходи, Татьяна, уходи! Стыдно тебе должно быть за твои слова! Уж если б могла я ворожить, разве ж ушел бы от меня Николай. Ушел бы? Разве уж если б могла я отворачивать, разве ж уж не отвернула бы его от жены? Люди только и делают, что балакают и балакают, лишь бы балакать. Стыдно тебе должно быть. Уходи, Танька.