Я Кирпич

Странно объясняю, невнятно, да? Раньше любому собеседнику моему хватало одной минуты разговора, чтобы понять всю степень моей простоты и дебиловатости, нынче все иначе… Или, например, выражение лица: «Ты, Кирпич, не обижайся, но ты какой-то не такой стал… Да, да, голова рыжая, а лицо – другое лицо. Другое стало. Глаза другие». Это мне Тахир на прощание сказал, в апреле 2002 года. Было мне в ту пору почти двадцать лет.

– Как это – другое, Тох? Почему другие глаза? В чем?

– Не такие.

Доброты стало меньше, ума больше. Если что – возвращайся, мы простим, как брату говорю.

– Спасибо, Тох! Вы тоже мне как братья все. И Пулат, и Анвар, и Рустам, и ты, но я, наверное, не вернусь. Пока.

Отвернулся, едва успев пожать руку на прощание, и убежал.

Да, было мне в тот месяц почти двадцать лет по паспорту, и это были мои последние слезы. Больше я никогда не плакал, хотя причины и поводы случались…

Прошел еще год – и я снял себе комнату на одного, в той же купчинской общаге, только двумя этажами выше: теперь я жил на пятом, «семейном», и сам чуть было не женился! Не то чтобы я грезил именно семейной жизнью, с шопингами, с колясками, с битьем посуды о стену, но… Дело молодое, любви, счастья и всякого-прочего, яркого и жаркого, конечно же, хотелось!.

. В 2003-м я уже заметно поумнел против прежнего, однако еще не настолько, чтобы самостоятельно соскочить с поводка, на который меня посадила одна штукатурша из Витебска пятью годами старше. И все же судьба хранила мою неопытную холостяцкую свободу: подвернулся ей добрый молодец поаппетитнее бездомного и безлошадного Кирпича, бывший бульбаш, – как и она, владелец однокомнатной квартиры и жигулей «девятки», ну и… понятен выбор оказался… Зазнобу тоже Людмилой звали, как и Людку Кролика (первую мою женщину!), тоже заядлая матершинница, только она была вдвое моложе Людки, толстенькая, почти не пьющая и совсем не курящая.

Если говорить о батрацкой работе как таковой – руки у меня были на месте, нормально управлялся и с дрелью, и с мастерком, и с молотком, и даже с малярной кистью, но особого мастерства не было: просто исполнительный, добросовестный, непьющий Сева Кирпич. Я к тому времени научился представляться Севой, а не отвратительным мне Савой, и окружающие легко к этому привыкали. Сева Кирпич – их всех устраивало, и меня тоже.