Сказать по правде

Я могу представить, что у нас с ним будет что-то настоящее, чего раньше представить не могла. То, что он попал в команду, стало последней необходимой деталью.

Я веду его мимо толпы, к вип-кабинкам в глубине. Они отгорожены бархатной веревкой, что, полагаю, означает: мы не должны туда заходить. Но никто не смотрит, мы далеко от танцпола, и клуб арендован целиком. Ничего не случится. Я отцепляю бархатную веревку и проскальзываю за занавеску. Внутри пусто, я разворачиваюсь и жду.

Считаные секунды спустя туда влетает Эндрю.

Он смотрит на меня, а я на него. Я шагаю к нему, и его глаза раскрываются шире, когда я провожу ладонями у него по груди. Что бы он ни ожидал от сегодняшнего вечера, но точно не этого. В следующее мгновение я целую его, и, наконец понимая, куда мы направляемся, он обхватывает меня за талию. У него талант, понимаю я.

Я тяну его за руку на диван и откидываюсь на подушки.

– Ты мне очень нравишься, Эндрю, – шепчу я, усаживая его рядом.

– Забавно, – он останавливается, почти касаясь моих губ.

 – У меня всегда было обратное впечатление. Мы много лет дружили, и ты никогда…

Я прерываю его долгим поцелуем.

– Но теперь я «за», – говорю я, прогоняя нетерпение из голоса. – Разве этого недостаточно? Мы можем еще поговорить, или… – Я опускаю руку к его ремню.

На этот раз он меня целует. В том, как его губы встречают мои, нет ни тени колебания. Ничего, кроме сплетения языков и сильного желания. Я стягиваю с него футболку, изучая каждый миллиметр кожи руками.

Он пропускает мои волосы сквозь пальцы, скользит ладонью по моей груди и выдыхает:

– Ты такая красивая.

Все идеально. Правда.

Пока позади Эндрю не раздается грохот и на него не обрушивается что-то тяжелое. Он врезается лбом мне в нос; от боли у меня начинают слезиться глаза.

– Какого черта? – кричу я, резко поднимаясь и натягивая платье на грудь, на которой больше нет бюстгальтера. Эндрю выглядит не менее ошеломленно. Когда зрение возвращается ко мне после вспышки света из раскрывшихся занавесок, я осознаю, что теперь с нами в кабинке есть третий человек.

Пейдж Розенфельд.

– Ты пьяная или просто тупая? – рявкаю я.

Если раньше она выглядела ужасно, теперь эта девушка представляет собой жалкое зрелище. Слишком густая тушь течет по щекам как черная паутина, кое-где сбившись в комки. Когда Пейдж подтягивается и неуверенно встает на ноги, держась за край дивана, на платье обнаруживаются самые настоящие сопли.