Люнебургская вариация

Вернее, он сказал, что его «послал» старый друг.

– Старый друг?

– Точно. Но я боюсь, что это было всего лишь средство получения информации о ваших передвижениях.

– О моих передвижениях? – только сейчас Фриш понял, что он повторяет слова своего секретаря, заменяя точки вопросительными знаками. Тем временем его разум просматривал список всех людей, друзей или врагов, которые могли скрываться за этим телефонным звонком.

– Сколько ему было лет?

– Откуда я должна это знать? – она ответила изумленно.

 – Я никогда не видел его.

Фриш был близок к тому, чтобы потерять терпение.

– По его голосу, мисс Гермес, по его голосу. Я имел в виду, сколько ему лет? Он казался молодым? Старым? У него был акцент?

Мисс Гермес на мгновение задумалась.

– Молодой, я бы сказала. И без акцента.

Фриш облегченно вздохнул. Если ему и было чего бояться, то только стариков, людей его возраста, у которых было общее прошлое.

– Что ты ему сказала?

– Ничего… или ничего, о чем все еще не знают, – запнулась она.

Фришу казалось, что он видит ее с широко открытыми глазами за толстыми очками, прикусившими губу. Бог знает, как часто он испытывал искушение избавиться от нее. Если он еще не сделал этого, то только из-за его безупречной осторожности. Но сейчас…

– Что ты имеешь в виду?

Секретарша чуть не расплакалась.

– Все, что я сказала, это то, что вы уезжаете в Вену сегодня вечером.

Хотя она понятия не имела, почему Фриш пришел в ярость от этого признания и был совершенно не в состоянии скрыть свой гнев.

Его слова жгли, как плеть.

– Не могу передать, как я разочарован, мисс Гермес. Я никогда не ожидал этого от вас.

– Но я…

Фриш не дал сказать ей больше ни слова. Он нажал кнопку, чтобы отключить телефон, решив, что разберется с ней по возвращении в Мюнхен.

Он стоял. Он чувствовал головокружение и тошноту. Было уже шесть тридцать. Свет погас, и в его кабинете было почти темно. Он подошел к окну и взглянул на движение восьми этажей ниже.

Дорога была забита машинами. Люди толпились на тротуарах, и сверху их движение напоминало муравейник. С такой высоты все эти люди кажутся ничтожными. И он знал не понаслышке, что для того, чтобы вершить судьбу этого муравейника, необходимо подняться настолько высоко, чтобы чувствовать себя богом. Сострадание, милосердие, любовь – это были относительные, условные термины, никогда не абсолютные.