Сердце язычницы

Дэвид прекрасно знал, что Дик совершенно прав: дуэль, конечно же, нелепость, забава горячих голов и проклятие рабов чести, – однако понимал и то, что существует неписаный закон. Бросая вызов, джентльмен знал, что тот будет принят, и точно так же сам принимал вызов, не желая прослыть трусом. Рассудок не имел здесь права голоса.

Предстоящая дуэль была для Дэвида уже четвертой – и последней, как он мысленно поклялся себе в это утро. На двух других он убил противников, а на третьей так серьезно ранил, что теперь тот не мог владеть правой рукой.

Сколько ни повторял себе Дэвид, что выбора у него не было, это не спасало от угрызений совести.

Кроме того, Дэвида тревожило то, о чем недавно упомянул Дик: рано или поздно удача отворачивается от самого меткого стрелка. Игрок по натуре, Дэвид понимал, что с каждой дуэлью шанс быть убитым или искалеченным растет. Не это ли утро фортуна выбрала для того, чтобы отвернуться от него?

После третьей дуэли Дэвида долго преследовал кошмар: он встречался лицом к лицу с безликим противником с пистолетом навскидку.

Мидоу – обычное место встреч дуэлянтов – был подернут туманом, деревья казались привидениями в белых саванах, трава полегла под тяжестью росы. Дэвиду представлялось, что это река густой зеленой крови, в которой он утонул по щиколотку. Каждый раз противник стрелял первым, пуля вырывалась из ствола в облачке дыма и устремлялась к Дэвиду, становясь все больше и больше по мере приближения, превосходя все разумные пропорции, как то часто бывает в кошмарах, пока наконец не заслоняла собой весь мир. Он всегда просыпался за миг до того, как пуля находила цель, и долго потом лежал в холодном поту.

При этом воспоминании Дэвид содрогнулся. Чего ради ему вздумалось оживить в час дуэли такой неприятный сон? Раньше с ним ничего подобного не случалось, напротив, его рассудок был холоден, а мысли чисты: никаких неприятных предчувствий, никаких сомнений, одна только нерушимая уверенность, что он выйдет из предстоящего испытания победителем.

Наконец приятели добрались до конюшни. Дик разбудил конюха, приказал поскорее седлать лошадей, и вскоре друзья уже направлялись в южное предместье. Дэвид сидел на своем любимце, великолепном черном жеребце по кличке Гром. Ранняя прогулка волновала горячего коня, он гарцевал и пританцовывал, то и дело пытаясь подняться на дыбы, так что Дэвид не без труда справлялся с ним.