По ту сторону моря

Море тревожилось от шепота ветра, которое вторило ему что-то своим ласковым голосом, запредельное и таинственное. Что-то такое, что должно было стать тайной и принять форму вечности – солёная вода, доходя до берега и сливаясь с потемневшим песком воедино, достигала твоих ног, вылизывая носки грубых ботинок, – так женщины порой снисходят до мужчин, находя место у их ног слишком правильным, надёжным и будоражащим воображение. Тот, кто держит кого-то на цепи, имеет столь же ограниченную свободу, коей владеет на ней сидящий.

Человеческий мозг обладает практически волшебным талантом возводить всё в корень квадратный, вырисовывая те вещи, которых на самом деле нет.

Вода заливается в твои ботинки, пока взгляд твоих глаз устремлён на размытую линию горизонта. Мне не нужно видеть твоё лицо, чтобы знать, что цвет их напоминает выдержанный мартини, гладкую гальку, разгорячённую от солнечных лучей, небо в ноябре и глубину моря, в котором отражался небосвод, – они словно смотрели в таинственность душ, превозмогая умения самого Бога, над существованиями которого я бесконечно подшучивала, ловя твои строгие взгляды.

Что я не помню, пока карандаш лишает невинности белоснежные и прекрасно-гладкие наощупь листы блокнота, подаренного на нашу маленькую дату, ставшую началом и концом всего того, во что мы вложили самую весомую часть наших душ, вырезав по живому из груди и швырнув, как груду грязного тряпья под колёса рейсового поезда, способного за час тридцать доставить тебя из одной части города в другую?

Порой, в наши единственные выходные, мы любили тонуть в бархатных объятиях сидений, которые убаюкивали под размеренное покачивание поезда, а картинка за окном плавно плыла, проскальзывая мимо вместе с линией домов, выстроенной слишком близко, как ты чопорно подмечал, к скрипучим под тяжестью поезда рельсам.

Тогда было сладко-терпкое на вкус счастье, имеющее аромат твоего парфюма от Dior, и твоя рука на колене, вытесняющая всё ненужное и тяжёлое из черепной коробки, в которую ты поселился пару лет назад, после первой нашей встречи, не спросив разрешения. Как беженец или беглец, находящий полуразрушенный от сырости и времени дом с неприятно скулящими под тяжестью тела половицами, и отстраивающий его заново. По кирпичику. Тогда ещё я не знала, что спустя несколько лет тяжесть и напор твоей руки заменит вызывающая невесомость блокнота в твёрдом переплёте. От этого понимания что-то глухо ныло в груди.

Я не помнила твои губы.