Обитатели пустоты

Остальные расхохотались в голос. Они стояли на площадке и, забившись по углам, ждали приближения мужчины, что в их глазах был только целью для слива желчи, проедающей остатки их незрелого сознания. Родион посмотрел на них свысока, но ничего не ответил, а поступью, полной страданий, шагнул наверх.

– Трупы несешь? – посмеялась девушка, спрятавшись за спиной парня.

Родион продолжал молчать, порождая бездействием большую агрессию в организмах, цветущих неуместной силой. В спину сыпались мерзости и скверности, плевки и хохот, сравнимый с галдежом противных галок, сидевших по краям контейнеров с отходами от трупов.

Поднявшись на второй этаж, Родион зашел в предбанник и, закрыв его на замок, остановился, чтобы набраться воздуха. Затем он открыл дверь в свою квартиру, занырнул во тьму рукой, нажал на кнопку выключателя, и притушенный свет залил бордовые обои узкой прихожей. Справа у стены стояла невысокая тумба, на которую присел Родион. Об его ногу обтерлось мягкое тепло.

Мужчина поставил трость в угол и принялся гладить кота, чья черно-белая шерсть лоснилась, а глаза блестели в тоскливом возбуждении. Кот замурлыкал, подарив хозяину свою голову для ласки. Подняв широко раскрытые глаза, он мяукнул и снова прильнул щекой к ладони хозяина.

После того, как Родион переоделся в домашнюю одежду, он прошел в кухню, где тщательно вымыл над раковиной руки. Поставив на стул спортивную сумку, он взглянул на кота, растянул подобие грустной улыбки и дернул за язычок молнии.

Сумка с треском открылась, и шорох целлофановых пакетов наполнил Костика энергией, с которой он принялся все крепче обтирать хозяйскую ногу.

Над головой мужчины раздался грохот бьющейся посуды. Этажом выше снова посыпались крики и хмельная ругань, что с каждой секундой лишь набирала громкость и пугала тупыми ударами, сопровождавшими топот и копошение. Вопли вперемешку с пьяным рвением к лидерству над каплями яда, уничтожали в невольных слушателях сего спектакля понимание ценности и без того никчемной жизни.

И вносил свои аккорды в композицию дегенерации людского существа истошный детский плач, сюитой разлагавший идиллию грязного бунтарства.

Родион, привыкший к театру пьяных вакханалий, льющихся на голову изо дня в день, пожал плечами и посмотрел на Костика, в искушении кружившего у ног. Мужчина вынул из сумки пакет, на котором белым фломастером было написано «Гринев», и положил его на стол.