Удар гильотины

В мистику и оккультизм любого рода он не верил и полагал, что когда-нибудь, если выдастся хотя бы неделя свободного от беготни времени, он непременно закроет все двери, выключит все телефоны, сядет в гостиной на полу в позе лотоса и предастся самопознанию, до которого в суете дней у него не доходили руки, а точнее, мозг.

Манн собирался принять душ, переодеться и отправиться в картинную галерею ван Дармлера, где к вечеру обязательно соберется весь амстердамский бомонд, даже те, что ни уха, ни рыла не понимал в выставленных для показа произведениях модного авангардиста Юлиуса Клавеля.

Манну его мазня не то чтобы не нравилась, бывает мазня похуже, но нарочитый примитивизм раздражал, как выставленные напоказ гениталии. Примитивизм в реалистической живописи он понять мог, а в живописи абстрактной… Но в галерее можно будет что-то услышать, разговоры бывают интереснее картин.

Выходя из ванной, он услышал телефонный звонок и схватил трубку, не выпуская из рук полотенца.

– Шеф, – сказал звонкий голос Эльзы, – вы знаете, найти координаты Кейсера оказалось не так-то просто.

– Да? – удивился Манн. – Разве его фамилии нет в телефонной книге в разделе «Типографии и книгопечатание»?

– Я тоже была в этом уверена. Нет, шеф. И в других разделах тоже.

Бывает. Люди довольно часто ищут уединения и исключают свое имя из списков абонентов. Но Кейсер – бизнесмен. Как же он находит клиентов для своей типографии, если его фамилии даже нет в телефонной книге?

– Странно, – вслух подумал Манн.

 – Если Кейсер не дает объявлений, как он ведет свой бизнес?

– Шеф, – вскричала Эльза, и Манн отодвинул трубку от уха, – мне тоже пришла в голову эта мысль! Я позвонила Аните, а она связалась с Клариссой, вы их не знаете…

– И знать не хочу, – пробормотал Манн, цепочки Эльзиных знакомых порой оказывались такими длинными, что, будь каждое из звеньев золотым колечком, надеть такую цепь на шею было бы невозможно – она волочилась бы по полу.

Подруг у Эльзы было пол-Амстердама, Манн представления не имел, когда и как молодая девушка (Эльза всем говорила, что ей двадцать, хотя по документам – уж Манн-то знал, поскольку, принимая ее на работу, видел паспорт – исполнилось двадцать четыре) успела перезнакомиться с половиной женского населения города, включая жительниц квартала красных фонарей.