Проблема наблюдателя. Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 19

Утром в пятницу у нее случился приступ радикулита, не могла разогнуться. К вечеру все прошло. Врач, к которому женщина обратилась в понедельник, сказал, что никакого радикулита у нее нет в помине, а приступ… ну, мало ли, всякое случается…

– Иными словами, если бы не этот неожиданный, необъяснимый, чрезвычайно маловероятный приступ…

– Миссис Роджерс, как обычно, постучала бы в шестнадцать часов в дверь Гамова, не услышала бы ответа, открыла бы дверь ключом, который у нее был, прошла бы на кухню за шваброй и тряпкой, как делала всегда…

– Ужас, – прокомментировал Розенфельд.

 – И ничего не докажешь.

– Ничего, – согласился Сильверберг.

– Еще одна косвенная улика, – продолжал Розенфельд. – Я, конечно, не спец в квантовой физике и всех этих вероятностях, но… В общем, могу утверждать, что Бернс куда более талантливый математик, чем Гамов. У них несколько совместных работ, я их просмотрел. Посмотрел работы, написанные каждым в отдельности. Готов свидетельствовать под присягой: Гамов великолепный физик, идеи – блеск, но математик посредственный.

Бернс – наоборот. И никто не убедит меня в том, что пресловутую функцию перераспределения вероятностей Гамов рассчитал сам.

– Но, черт возьми, Арик, за каким дьяволом нужно было Бернсу убивать Гамова?

– Закажи еще по паре кружек, и я отвечу.

– Ответь, потом закажу.

– О господи, будто ты сам не понимаешь!

– Типа – зачем ему конкурент? Теперь он, вообще-то, единственный, кто умеет играть вероятностями, а собственной судьбой уж точно.

– И если завтра тебе на голову свалится кирпич…

– Ты серьезно? Это ему зачем?

– Слишком много знаешь, – хмыкнул Розенфельд.

– Так он же воображает, что я чайник! Я видел его глаза. Полицейские для него – копы, низшая раса, ржавые чайники, да. Он уверен, что я ничего не понял, иначе не стал бы передо мной распинаться.

Розенфельд кивал.

– Конечно. Он знал, что разговор не записывался, но все равно потом спросил – на всякий случай.

Верно? И он знает, что память у тебя прекрасная. Чайник, да. Но…

– Закажу еще пива.

Детектив поднялся и направился к стойке, неуверенно переставляя ноги.

– Гамов был посредственный математик, – пробормотал Розенфельд, покачивая рукой пустую пивную кружку. – Бернс прекрасный математик. Но есть математики и получше, верно?

Он отвернулся к окну и принялся разглядывать собственное отражение в темном стекле, за которым тускло светили уличные фонари.