Окончательный выбор. Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 20

Голос звучал спокойно, все-таки выдержка у этой женщины была замечательная. – Почему Гатти?

– А почему Балцано? – пожал я плечами.

– Вы не могли бы налить мне еще чаю? – спросила Лючия и добавила: – Замечательный чай. Давно такого не пила.

Я налил. Если она надеялась таким образом сбить меня с мысли и перевести разговор, то это была напрасная попытка. Я не торопился. Мы оба отпили по глотку, и я сказал:

– Собственно, Чечилия и ее отец не знают, как этот человек здесь появляется – говорят, просто вдруг возникает… и если сопоставить это обстоятельство с исчезновением синьора Гатти второго февраля нынешнего года…

– Кто вы такой, синьор… Кампора? – бесцветным голосом спросила Лючия и поставила на стол чашку.

Сейчас она готова была признать, что более гадкого по вкусу чая не пила никогда в жизни.

– Кампора, да, – кивнул я. – Джузеппе Кампора. Я бы не хотел ходить вокруг да около, синьора Лючия.

– Вы… из полиции?

– Нет. Я служил в полиции лет десять назад. Сейчас я частный детектив.

Вот моя карточка.

Я вытянул из кармана картонный квадратик, протянул Лючии через стол, в руки не дал – пусть посмотрит так. Она, впрочем, и смотреть не стала, скользнула взглядом, она мне и так верила. Похоже, я не ошибся. Похоже, ей самой безумно хотелось кому-нибудь рассказать. Она не могла – то ли некому было, то ли… не знаю. Но это ее мучило.

– Вас нанял… – сказала она.

– Вы правильно поняли, – кивнул я. – Ваш муж, синьор Вериано Лугетти.

– Зачем?

– Хотите знать его версию или то, что я сам думаю по этому поводу?

– Его версию я представляю, – сказала она сухо.

Пальцы ее уже не дрожали, она успела взять себя в руки, держалась теперь спокойно, мол, чего уж, если ему (то есть, мне) все известно, неясно только что каждый из нас подразумевал под этим «все». – Мне интересно, что думаете вы.

– Интересно? – переспросил я.

Она промолчала, я помолчал тоже, время тянулось, как патока, которую я терпеть не мог в детстве, я молчал, она молчала… То есть, она говорила, конечно, говорили ее глаза, что-то она сейчас мысленно проговаривала, что-то, возможно, вспоминала, что-то такое, чего никогда не стала бы говорить вслух, я это понимал, я не то чтобы сейчас читал ее мысли, нет, мыслей я даже не чувствовал, но видел, знал: если она начнет говорить, то расскажет все, а если помолчит еще минуту, то все в ней перегорит, и тогда ее слова будут ложью, которая ничем не поможет ни мне, ни ее мужу, ни, как это ни странно, ей тоже.