Посвящение в Мастера

Подумал, что с такой женщиной жить, наверное, очень непросто – ее можно лишь жутко любить или жутко ненавидеть.

– Ну, чего там еще? – буркнул он.

– Еще год назад я была вумен ин лав. У меня было столько любви, блестящей, переливающейся на солнце, легкой и в то же время плотной и весомой, как платина или золото. Столько любви! Я носила ее вместо сережек на мочках ушей, вместо кольца на безымянном пальце! Мой муж был очень щедр в любви. Он, а не я для него, был мне музой! С ним у меня было все – любовь, дом, деньги, пляжи Анталии и Адриатики, собственная машина… Тогда я была очень глупая, потому что очень любила.

Влюбленная женщина слишком поздно бьет в колокол. Да. Тогда у меня было все… кроме будущего. Это только сейчас я поняла: у женщины, живущей с настоящим мужчиной, нет и не может быть будущего. Только настоящее, волшебное настоящее…

– Он встретил другую, ушел к ней и перенес волшебное настоящее в ее дом. Старо как мир! – ухмыльнулся Ходасевич и с силой толкнул дверцу.

Но что-то еще удерживало его подле этой расставшейся со счастьем водительницы.

– Она была моложе меня на девять лет. «Молодость – это одна из мер настоящего», – часто говорил мой бывший муж. Для меня ее молодость стала высшей мерой… Да пошел ты! – снова сорвалась таксистка и неожиданно истеричным голосом закричала вдогонку быстро идущему по выметенной дорожке Ходасевичу. – Теперь я работаю таксистом! Пашу сама на себя и получаю от жизни больше, чем от вас, мужиков, вместе взятых!.

.

Рыкнув двигателем, «форд» умчался прочь. «Ничего, пройдет. Даст Бог, сегодняшний светлый денек успокоит ее боль. Чего зря убиваться по мужу? Все равно не вернется. Настоящий мужчина, как она сама говорит, живет настоящим… То ли дело я – мужской человек. Держусь за свою Нинку, как парашютист за стропы парашюта…» Так невесело размышлял Ходасевич, подходя к крыльцу зеленого, будто малахитового, дома. Слева от двери, обшитой чеканкой с неясным, трудно читаемым рисунком, висела доска с претензией на мемориальную.

Анфас на Ходасевича смотрела с доски бронзовая морда собаки. Над ее стоящими торчком ушами значилась надпись, отлитая из корявых букв: «Собака баска Вилли. Бар». Под собачьей мордой Вадька прочел другое: «Итс гав лайф». Шагнув в сени, Ходасевич наткнулся на что-то гремучее. Чиркнул зажигалкой – огонек выскочил, как крошечный джинн, и осветил кусок стены, щедро испещренной какими-то надписями.