Связанный гнев

– Завидки берут, как подумаю, что ты в старое время со старыми людьми жила.

– Будет, Васютка, про это. Не вспоминай о той поре на ночь глядя. Еще приснится тебе что страшное, и начнешь опять со сна на весь дом орать.

Перестав на минуту вязать старуха, задумавшись, перекрестилась.

– Крестишься? Поди, про страшное вспомнила?

– Вспомнила, Васютка, вспомнила. Не приведи Господь, какое было время. Кулак да плеть людской жизнью правили. Господский приказчик мог любого из нас без отпевания в гроб уложить, без креста на могиле.

Минуло то время, не будь добром помянутое.

– Стало быть, теперь людям легче жить без господского кнута?

– Легче. Не так уж шибко, конечно, но все же легче. Господа и теперь есть, только права у них маленько поубавили, лишив крепости над людскими душами. Урядник тепереча не по всякому православному лику может кулаком звякать. Оно, конечно, пословица верно толкует, что до царя далеко, а до Бога высоко. Легче стало жить, на слово мне верь. Хотя жители в государстве все одно не довольны.

Подрасти маненько, книжки про мое время почитай, тогда и поймешь, что права старуха, сказывая, что нонешнее время лучше старого.

– Тебя господские приказчики били?

– Нету! Мужицкая рука до меня не касалась. Зато от бабьей руки не одну оплеуху съела, не подавившись. Била меня моя барыня. В горничных при ней состояла. Волосы ей на сон грядущий расчесывала. И какие же у нее, паренек, волосы были! Длинные, волнистые, а мягкие, как лебяжий пух.

– За что била-то?

– Да за всякую малость.

То не ладно гребешком выберу спутанные волосики, то не с того боку возле нее встану. Не со злобой била. От горячности характера хлестала. Крутая была барыня. Жизнь ее господская тоже была по-бабьему не конфетка. Потому мужнин отец, отставной генерал ее хлыстом похлестывал.

– Пошто никто за тебя не заступался?

– Некому было, родимый. С царем незнакома, а у угодников своих дел многонько, им недосуг за моей шеей глядеть.

– А муж?

– Он, милок, на прииске золото мыл.

Редко мы с ним свидывались. А уж ежели свидимся, так про барские побои не беседовали.

– Чудная ты, бабушка.

– Это пошто же?

– Да как же. Барыня тебя дубасила, а ты ее добром вспоминаешь.

– Потому простила ее. В тот день простила, как поп на паперти зачел царский манифест освобождения от крепости. Тот день я за счастливый почитаю… Будет, однако, про все такое. Ночь на дворе. Тревожишь меня всякими расспросами. Реветь зачну.