Кейдж Харман в волшебном мире пегасов

– Кейдж, если то, что мне сказали – правда, тогда в ближайшие годы ты не выйдешь из спальни. – вопила мать, поднимаясь по ступенькам на второй этаж. Сэйла кричала так гневно, что прохудившиеся стенки деревянного дома дребезжали от страха, норовя рассыпаться в труху. Девочка вскочила с кровати, еле разлепляя уставшие глаза – после возвращения домой ей удалось выкроить лишь несколько часов для беспокойного сна. В руках Кейдж крепко сжимала фоторамку, где грациозно восседала на Цвейге летним солнечным утром. Вновь, как и прошлой ночью, к горлу подступил тошнотворный комок.

В спальню зашла мать.

– Мне мало проблем с тобой? Теперь ещё и носить в тюрьму передачки? Ни девочка, а сущая катастрофа.

– О чём ты говоришь, мама? – недоумевала Кейдж.

– Мне только что звонили из полицейского участка. Окружной шериф вызывает нас на беседу. Что ты опять натворила?

Кейдж судорожно перебирала свои провинности, которые могли стать причиной визита в полицейский участок. «Неужели пропуск уроков теперь уголовно наказуемое деяние? А может, кто-то заметил дырку в заборе возле торгового центра и теперь мне светит нарушение общественного порядка? Или журналисты всё-таки прознали о покушении на Цвейга и загадочном свечении на заднем дворе? Нет, что-то здесь совершенно не клеится».

Потому девочка встала в глухую оборону.

– Мама, я не виновата.

– Ты всегда ни в чём не виновата, прям как твой отец. Собирайся, у нас мало времени, тебе ещё нужно успеть в школу. Так что сегодня остаёшься без завтрака.

«Больно надо.

Терпеть не могу твою молочную кашу, где нет молока». Кейдж побросала книги в портфель, наспех умылась, влезла в любимую кофту и покорно спустилась на первый этаж, ожидая, пока Сэйла разложит водянистую овсяную кашу с комьями по чашкам братьев.

Мать не переставала сыпать нравоучения, пока шла вместе с дочкой до полицейского участка. Благо, что здание находилось в пяти минутах ходьбы от их дома, да и вообще, все объекты в Янкрасе стояли рядом и в тесном соседстве. Так что порции праведного материнского гнева не оказались столь бесконечно невыносимыми.

По большому счёту, Кейдж было плевать на истерики матери, как и на причину их вызова в полицию, ведь теперь в жизни больше нет озорного и преданного Цвейга. И девочка безумно тосковала, ощущая себя самым одиноким человеком на земле. Даже фонарный столб у здания участка полиции, унылый и бездушный, клонился к цветочной клумбе, желая дотронуться пластиковой обшивкой плафона до прекрасных стебельков.