Легенда о водяном коне. Часть I. Тот, кто приходил ночью

– Пошли-пошли! Я тебе еще кое-что покажу! – сказал Филаретов, и я, уже ничего не понимая, потрясенный, последовал за ним в сени. Из-за приоткрытых дверей была видна гудящая толпа.

– А это что? – участковый ткнул ногой в мои белые кроссовки, снятые мной вчера ночью. Они едва могли казаться белыми. Все в бурых пятнах, кое-где сплошных, они выглядели неприятно зловеще.

Мое горло сжали спазмы. Сомнений не было. Это была кровь!

– Обувайся! Сейчас пойдем! А то люди собираются! – приказал Филаретов, и я в полусознательном состоянии потянулся к своим кроссовкам.

– Да не в эти! Эти я возьму как вещественные доказательства!

– У меня только тапочки!

– Одевай тапочки! Быстрее!!!

Внезапно дверь отворили настежь. На пороге стоял дядя Витя – Виктор Николаевич Павлов, отец Светы.

– Т-ты… т-т-ты… Подонок! Сволочь! Что ты сделал с моей дочерью?! – исступленно закричал он и, схватив меня за грудки, попытался ударить.

Это вывело меня из оцепенения. Чего-чего, а позволять себя бить я не был намерен.

Сильным толчком я отбросил его в угол сеней.

– Не убивал я вашей Светы, Виктор Николаич! Успокойтесь! – крикнул я, но у него было уже мало осмысленное лицо.

– Гад! Сволочь! Убью! – заорал он и, схватив табуретку, бросил ею в меня. Филаретов напрасно старался его успокоить. Отец Светы вырывался, пытаясь наброситься на меня опять.

Между тем на улице гул голосов становился все громче и громче.

– Убийца! Кто бы мог подумать?… Такой вроде веселый.

Все они городские… Мразь… Отца бьет… без головы… Голову-то не нашли… – доносилось до меня возбужденные голоса, смешанные с плачем и причитаниями.

Вдруг этот монотонный гул нарушил чей-то истошный вопль.

– Где он?! Где он?! Подонок! Сволочь!.. Убью! – раздался чей-то срывающийся в истерике голос.

«Подонок… Сволочь… Убью… – отпечаталось почему-то у меня в голове. – То же кричит, что и дядя Витя. Других слов не знает, что ли?» – и от этой странной мысли губы, несмотря на мое удивление, сами собой расплылись в усмешке.

На крыльце затопали ботинки, и в сени ворвался Васька Дерюгин. Лицо его было искажено гримасой бешенства, злобы и отчаяния, глаза были красны от слез. Правая рука лихорадочно поднимала и опускала топор.

– Ты чего?! Это… – закричал на него участковый, пытаясь одновременно оттолкнуть старика Павлова. – Топор нельзя! Топор оставь!

Васька встал как вкопанный, глядя на меня невидящими глазами.