Хеймдалль

В ответ сын ярла надавил коленом, навалившись всем телом пуще прежнего, да так, что волк мягко заскулил, совсем перестав сопротивляться. Кольгрим давил всем своим весом, сжимал его шею со всех сил, пока невольно не глянул прямо в глаза издыхавшему волку. Те глаза, что ранее горели желто-зеленым неистовым огнем, внезапно угасли. Они наполнились слезами. И тут Кольгрим увидел отражение в волчьем глазу: некий ониксовый силуэт, покрытый шерстью с заостренными ушами и вытянутой мордой. Кольгрим с воплем отпрянул.

Ветер утих, словно ему довелось увидеть все, чтобы отныне более не докучать.

Снег тихонько опускался на землю. Луна одарила землю ярким светом, подобно голубой лампе. Тишина. Время будто остановилось.

Кольгрим нагим сидел на снегу с окровавленной спиной. Он пришел в себя, осознав, что так и не смахнул льда со своих ресниц. Рядом лежало бездыханное тело волка, а кровавая коса неподалеку вела еще к одному телу, с копьем в пасти. У Кольгрима пробились слезы. Он заплакал. И плакал, то сдерживаясь, то икая, и наконец в голос, навзрыд.

Было стыдно. Он поймал себя на мысли, что последний раз плакал, должно быть, лет так в восемь, когда его старший брат тренировался с ним на деревянных мечах и влепил ему по уху.

Успокоившись, Кольгрим задумался чью шкуру лучше снять и, главное, что делать с телами, нельзя ведь так просто бросить обоих отважных воинов и забыть о них. Он вынул копье из пасти первого волка. Накопившаяся в пасти кровь капала на снег, словно отсчитывая мгновения.

Кольгрим вытащил наконечник копья из древка и вернулся к последнему поверженному зверю – он выбрал его. Кольгрим положил тушу брюхом к верху, расправил конечности. Тут слезы снова покатились из глаз, и никто не объяснит отчего же так стыдно на душе! Будто кто-то следил неподалеку и усмехался! Кольгрим снова взял себя в руки и воткнул наконечник копья в переднюю лапу, мигом ощутив резкий укол в собственной руке. «Удивительно!» – не поверив, прошептал он. Кольгрим собрался продолжить разрез, но раздался шорох.

Из темноты вышла человеческая фигура. Она приближалась спокойно, непринужденно. Кольгрим вздрогнул, но бояться было нечего – это оказался тот самый трус, Глум. «Поверить только! И все это время он следовал за мной попятам!» – возмущенно подумал Кольгрим.

– Ловко-ловко, – оценивающе заговорил светловолосый, почесав свою щетину, – отчего же ты рыдаешь?

– Не плачут только мертвые… – заметил Кольгрим, взглянув на труп перед собою.