Мужское счастье

Спиртное и глупость остались в прошлом, а каким будет будущее и будет ли оно, зависело от настоящего.

Камера представляла собой большую светлую комнату, люди заполняли ее почти как шпроты консервную банку, тоже в два яруса. Свет давало не закрытое решеткой оконце под потолком, а пылавшие во всю мощь, несмотря на день, яркие лампы. Громко играло радио. Запах заставил вспомнить тренировки по работе с химическими боеприпасами. Темно-зеленые стены практически не имели свободных поверхностей, место на них, кроме торцов двухэтажных нар, похожих на сочлененные строительные леса, занимали крючки-вешалки с верхней одеждой, полочки, дверь с глазком и окошечком, отгороженный самодельной занавеской дырообразный туалет и стальная раковина умывальника.

Из-за стола под окном и с этажей стальных нар на Ивана уставились десятки глаз. В камере размером двадцать квадратных метров находилось не меньше тридцати человек. Кто-то был в одних трусах, кто-то в спортивных «трениках». Кто-то носил футболки, но большинство лишние предметы игнорировало.

Накачанное тело Ивана и, особенно, тельняшка с голубыми полосками подсказали собравшимся, надо ли связываться с новичком по мелочам. Сидельцы приняли Ивана добродушно, рассказ про случившееся и про армию, из-за которой отработанный прием сработал как бы сам собой, вызвали уважение. Местный авторитет Вано, медлительный грузин лет тридцати пяти, хотел взять Ивана (почти тезка, понимаешь!) в «семейку» блатных. Там обрадовались новому бойцу, но Иван испортил чужие планы.

Он настоятельно уверял, что попал сюда случайно, на воле жил честно и дальше собирается жить так же. «Честно» в понятии уголовников – как лох. После «собеседования» Ивану указали на кровать-«шконку» посередине между окном и туалетом, там располагались «индивидуалы» и «мужики» (по уголовной масти), категории в криминальном мире неуважаемые.

– Зря ты при всех настаивал на своей «честности», – с горечью шепнул Вано Ивану, когда выдалась возможность. – Мог бы жить как король, теперь отышачишь за себя и «за дядю».

– Я не хочу жить как блатной. Я мужик и горжусь этим.

Вано скривился.

– Да-арагой, – протянул он с кавказским акцентом, – так говорить нельзя. Ты молодой, тебе еще жить и жить, а от сумы и тюрьмы, сам знаешь, не зарекаются. Ты мне нравишься, но сам все испортил, останешься в «мужиках».

Постель состояла из хлипкого матраса поверх трубчатых нар, не менее хлипкой подушки и двух кусков простыни.