Огонь на поражение

– Я немножко боюсь… Меня это возбуждает… Ты хочешь этим?.. Ну, пожалуйста, распахни плащ… Я хочу увидеть твое тело… Если не позволишь, я даже не буду касаться его…

Палец медленно ведет «собачку». Линда встречается с человеком взглядом.

Желание и изумление в ее глазах сменяются ужасом.

– Нет… Пожалуйста… Нет… Пистолет подпрыгнул в белой руке. Еще. Еще.

Линда медленно сползает по металлической стенке контейнера. Глаза ее открыты.

Она мертва.

* * *

Толстый Ли спокоен и величествен.

Очки в металлической оправе, кажется, вросли в плоское лицо, всегда брезгливо опущенные уголки рта и тяжелая невозмутимость укрупненных толстыми линзами глаз делают его похожим на большого партийного бонзу.

Светлый плащ распахнут, под ним – очень дорогой костюм, белоснежная сорочка, чуть старомодный галстук. Вместе с ним за столом – двое худеньких вьетнамцев, похожих на подростков. Высокие белые кроссовки, теплые батники, пуловеры, длинные плащи-реглан. Но, как это бывает с восточными людьми, одетыми по-европейски, все кажется надетым с чужого плеча, ношеным, не очень чистым – словно эти люди и спят так, не раздеваясь.

Толстый Ли не спеша прихлебывает из пузатого бокала. Нельзя сказать, что коньяк ему особенно нравится. Как и этот варварский кабак, где люди не умеют насладиться ни едой, ни питьем. Спешат, спешат… Европейцам все время нужно чего-то достигать, жить они не успевают. Такой мудростью – жить – обладают только восточные люди.

Познавшие путь Дао.

Толстый Ли – китаец. Но родился во Вьетнаме, и ему приходилось это скрывать. Скрывать свое восхищение Поднебесной – что может быть горше?.. Но Толстый Ли из этого извлекал наслаждение, особое, вряд ли понятное европейским варварам.

Он отхлебнул из бокала. Посмаковал губами. Ли не любил выпивку, но коньяк помогал скрывать брезгливость. И к этим двум глупым вьетнамцам, и ко всем окружающим.

Нгуен и Джу. Это его люди. Особо доверенные. Обоим немного за двадцать, но под мальчишеской внешностью скрыты драконьи зубы.

Оба смелы, беспощадны и необычайно жестоки. В пытках, какие они применяли, врагов ломала даже не боль, а та виртуозная, изощренная жестокость, которой их жертвы не могли постичь. Притом ни Нгуен, ни Джу не принимали наркотиков, не употребляли алкоголя – им просто нравилось то, что они делали.

Этого европейцы не понимали и не могли понять. А Толстый Ли понимал. И использовал.