Старый дом под черепичной крышей

– Мухаев по кличке «Муха», он не какой-то,– твёрдо повторила Сорокина. – Это Санчо Панса самого Лёни Пегасова, по кличке «Пегас». Вот так-то. Кстати, легки на помине. С ними я сейчас ехала в одном троллейбусе.

– Откуда это они? – недоумённо спросил Юра и посмотрел на часы.

– Понятно, Юра, что не с танцплощадки, а вот откуда они и куда? это было бы знать очень интересно. Кстати, проехали одну лишнюю остановку, чтоб со мной не встречаться.

– Откуда вы знаете? – удивился Юра.

– Поработаешь, младшой, с моё, и ты знать будешь, – улыбнулась Мария Васильевна.

При этом, глядя на Юру, её грустные глаза несколько повеселели. – Кстати, Юра, меня никто не спрашивал в моё отсутствие?

– Майор Городец заходила.

– Муза Карповна? – удивлённо спросила Сорокина, – чего же молчишь?

– Я думал…

– Не надо думать, милейший, надо исполнять, а, исполняя надо думать, – отчеканила капитан, – я же говорила, что обо всём докладывать мне и о таких приходах тоже…

– Она ничего не сказала? – ответил смущённо Юра и пожал плечами.

– Она своим появлением уже всё сказала, – заметила Сорокина. – Во-первых, она начальник следственного отдела, во-вторых, она не тот человек, кто просто так ходит по кабинетам и, в-третьих – если зашла сама, то дело не только важное, но и весьма деликатное и Мария Васильевна, взяв телефонную трубку, набрала номер.

С того конца телефонного провода ответили и Сорокина спросила:

– Муза Карповна, мне зайти?

– Я вас жду, уважаемая Мария Васильевна… – донеслось из трубки.

Сорокина, положив телефонную трубку, встала из-за стола.

– Вот видишь…, она меня ждёт… так-то, учись стажёр, – и добавила, – то, что сказано словами – любой поймёт, а твоя задача научиться понимать то, что не сказано, но подумано, это в нашей работе ой как важно, – и она вышла из кабинета. Юра, после её ухода, подошёл к окну. В открытую фрамугу свежо тянул летний вечерний ветерок, неся с собой травной запах лугов Кумысной поляны, густо перемешанный с запахом недавно уложенного асфальта.

Вся эта незамысловатая сдобь подавалась под ленивую перебранку автомобильных клаксонов и пугливые вскрики редких трамвайных звонков. Город спешил довершить незаконченные дневные дела, чтобы через два часа, широко зевнув открытыми дверями последних трамваев и троллейбусов, начать готовиться ко сну. Юра улыбнулся вечернему городу и подумал: «А всё-таки хорошо». Что хорошо? И почему хорошо? он не сказал, да это и неважно.