Ночи Кадира. Сага о Гленарде. Том пятый

 – Просто хочу узнать получше, что за человек Галир Айзиф.

– Это сложно… Его Высокопреосвященство всеми силами старается никому не показывать своих эмоций. И ему это удается, надо признать.

– Это тоже интересная информация.

– Согласен, ваша милость. Прошу прощения, барон Гленард, вам рассказали об обычаях этикета, принятых при дворе Галира?

– Обращаться к Его Высокопреосвященству только в третьем лице и всё такое? Да, его светлость герцог Брайн рассказал мне по пути. Не беспокойтесь, барон, я уважаю этикет и обычаи других культур.

– Тогда я полностью спокоен в этом отношении. Вы и его светлость посланники Императора, поэтому целовать туфли Галира, как делают кадирские вельможи, вам не требуется. Достаточно будет уважительного поклона.

– Ну, хоть это хорошо, обойдемся без поцелуев, – усмехнулся Гленард. – А кто будет переводить наш разговор?

– Я сам, ваша милость. Между прочим, Галир Айзиф довольно бегло говорит на имперском, равно как и на старо-имперском наречии, которое является официальным религиозным языком Кадира в дополнение к обычному разговорному.

И вообще, имейте в виду, очень многие в Кадире говорят на имперском. Не все хорошо, но многие понимают нашу речь. Будьте осторожны в обсуждениях важных вопросов.

– Понимаю. Спасибо за предупреждение, ваша милость.

– Ты, кстати, не хочешь выучить кадирский, Гленард? – вступил в разговор Брайн. – Я вот начал учить.

– Может быть, почему бы и нет, – Гленард пожал плечами. – В дополнение к моему хорошему знанию альвийского и поверхностному знанию наречий зоргов и бьергмесов.

Лишний язык никогда не помешает.

– Он не такой уж и сложный, – заметил барон Джеррард. – Примерно четверть слов происходит из старо-имперского. В очень искаженном виде, конечно. Всё-таки столько веков прошло с нашего разделения.

– Ну, значит, точно нужно выучить, раз несложный, – добродушно улыбнулся Гленард.

Кортеж, тем временем, выбрался за пределы порта, и Гленард с интересом всматривался в городскую жизнь вокруг.

Сразу за прибрежными складами начался рынок, огромный, раскинувшийся до самого горизонта глинобитными лавочками и парусиновыми навесами, где, казалось, можно было найти любой товар, существующий в мире, и даже то, что представить товаром было, на первый взгляд, невозможно.

Торговцы перекрикивали друг друга, расхваливая свои товары. Гул тысяч голосов сливался в шум, подобный гудению сотен растревоженных пчелиных ульев сразу.