Золотой раб

Он много времени проводил в конюшнях и вскоре подружился с главным конюхом, мрачным каппадокийцем, о котором говорили, что он не родился, а вылупился, потому что ни одна мать не могла бы его любить. Фрина не могла понять, как умный человек – а Эодан умен – может час за часом говорить о гривах, копытах и наколенных наростах; но ведь божественный Гомер тоже любил поговорить о лошадях.

Умытый, побритый, с подстриженными и расчесанными волосами, в белой тунике и сандалиях, Эодан мог бы быть одним из воинов героев Гомера: может быть, Диомедом или высокомерным Аяксом.

Когда он отдохнул и немного отъелся, его манеры стали мягче, он реже бранил людей и кричал на них, а его улыбка могла быть даже мягкой, а не волчьим оскалом зубов. Но он ни перед кем не опускал зеленые глаза и домашних рабов, с которыми делил помещение, не подпускал к себе.

Мажордом его боялся.

– Я ни на дюйм не доверяю этому варвару, – говорил он Фрине. – Дорогая, видела бы ты его спину, когда он впервые мылся. Я не смог бы сосчитать все шрамы от хлыста – он получил их здесь, за те месяцы, что пробыл у нас, и последние, может быть, только еще вчера.

Попомни мои слова, это признак непокорного сердца. Такие люди возглавляют восстания рабов. Если бы он был моим, я бы оскопил его и отправил бы в свинцовые шахты.

– Некоторые мужчины рождаются оскопленными, – холодно сказала Фрина и ушла. Она почти видела пересечение тонких белых линий на плечах Эодана. И какое-то время избегала его, сама не понимая почему.

А весна продолжалась.

С каждым днем солнце светило все ярче; каждый день в саду звучали новые птичьи песни. Однажды утром поля и деревья покрылись тончайшей прозрачной зеленью, как будто ночью на них дохнула богиня. А потом сразу, не в состоянии больше ждать, раскрылись листья и сады расцвели бледным пламенем.

Корделия снова жаловалась на головную боль; она должна лежать в темной комнате, и все должны передвигаться вокруг ползком и неслышно. Фрина, считавшая хозяйку здоровой, как корова, получила предлог выйти из виллы.

Она нарвет яблочного цвета, чтобы Корделия им насладилась.

После короткого дождя утро было еще влажное. Там, где солнце падало на траву, оно светилось белым цветом. На кусте сидел дрозд и пел о своих больших надеждах; на лугу мычала невероятно рыжая дойная корова. Когда Фрина шла мимо невысоких искривленных деревьев, они осыпали ее дождевыми каплями. Она взяла в руку нижнюю ветвь и зарылась лицом в цветах.

– Бедные цветы, – прошептала она.