Горбун, Или Маленький Парижанин

– Ориоль, – повернулся Гонзаго к толстяку, – вы возводитесь в дворянское достоинство и можете повидаться с д’Озье насчет вашего герба.

Кругленький откупщик так раздулся от гордости, что казалось, вот-вот лопнет.

– Ориоль, – обратился к нему Шаверни, – ты до сих пор был в родстве со всей улицей Сен-Дени, а теперь стал родичем короля. Кстати, вот тебе герб: на золотом фоне три лазурных чулка, два и один, а над ним пылающий ночной колпак, и девиз: «Utile dulce»[45 - Приятное с полезным (лат.).].

Все, кроме Ориоля, посмеялись.

Ориоль явился на свет на углу улицы Моконсейм в лавке, где торговали чулками и прочим подобным товаром. Сбереги Шаверни эту шутку до ужина, она имела бы бешеный успех.

– Вы, Навайль, получаете просимую вами пенсию, – продолжал Гонзаго, это живое воплощение провидения, – а вы, Монтобер, патент.

Монтобер и Навайль пожалели о том, что смеялись.

– Вы, Носе, завтра поедете в королевских каретах в свите его величества. Жиронн, о том, чего я добился для вас, я сообщу, когда мы останемся с вами наедине.

Носе был доволен, а уж Жиронн – тем паче.

А Гонзаго все длил перечень благодеяний, не стоивших ему ничего, называя поочередно все имена. Даже барон фон Батц и тот не был забыт.

– Подойди ко мне, маркиз, – сказал наконец он.

– Я? – удивился Шаверни.

– Ты, ты, балованное дитя!

– О, кузен, я знаю свою судьбу! – дурашливо произнес маркиз. – Все мои юные соученики, которые послушно вели себя, получили satisfecit[46 - Удовлетворительно (лат.).]. А самое меньшее, что грозит мне, быть посаженным на хлеб и воду.

Ах, – воскликнул он, стукнув себя кулаком в грудь, – признаю, я вполне заслужил это.

– На утреннем приеме был господин де Флери, воспитатель короля, – сообщил Гонзаго.

– Естественно, – заметил маркиз, – такова его должность.

– Господин де Флери строг.

– Такова его обязанность.

– Господин де Флери узнал про историю, которая у тебя произошла в монастыре фейанов с мадемуазель де Клермон.

– Ой! – ойкнул де Навайль.

– Ой! – подхватил Ориоль с товарищами.

– И ты, кузен, не дал отправить меня в изгнание? – полуутвердительно спросил Шаверни. – Премного благодарен.

– Речь, маркиз, шла вовсе не об изгнании.

– А о чем же тогда, кузен?

– О Бастилии.

– Значит, ты спас меня от Бастилии? Стократ благодарен!

– Я сделал более того, маркиз.

– Более, кузен? Мне, видно, придется пасть пред тобою ниц?

– Твои земли в Шанейле были конфискованы при покойном короле?

– Да.