Сломанная корона. Паганини

– Максимум принцесса, – смеюсь я, немного осмелев.

Леша тоже весело хмыгает, а я, уже совсем отойдя от шока, добавляю:

– Но вообще-то мы тут все принцы и принцессы. Принцы и принцессы рока!

– Да! – кричит Леша, и следом за ним покорная толпа.

Он подмигивает мне, а меня распирает счастье. Представляю сейчас свою улыбку!

– Думаю, я хочу вам кое-что показать, – обращается солист ко мне и другому счастливчику, оказавшемуся на сцене. – Ребят, я могу вас попросить? – на этот раз он адресует свои слова толпе.

 – На следующей песне, светите своими телефонами, и мы увидим звездное небо!

Последние слова были сигналом к следующей песне и к тому, чтобы погасили свет. И вся площадка действительно погружается во мрак с первыми же нотами. Остается лишь три прожектора с точным голубым светом, направленные на группу. Их лучи прорезаются сквозь толпу со спины, рисуя лучистый, яркий контур каждого присутствующего, но в то же время обезличивая их, оставляя сами тела абсолютно черными.

А потом я вижу это.

Один за другим множество маленьких экранов загораются, прорезая тьму так же как звездный свет прорывается к нам сквозь столетия. Будто кто-то трясет влажной кистью с белесой краской над темным фоном. Прием не оригинальный, многие музыканты так делают на своих выступлениях, но это не мешает ему быть потрясающим.

Я даже не сразу поняла, какую песню пою вместе с группой. Губы сами находят правильные, родные слова. А ведь она называется «Ожил».

В тот момент я словно действительно оживаю после продолжительной, затянувшейся смерти длиною во все мое существование, после одиночества в толпе.

Оказываюсь частью чего-то целого, чего-то гораздо большего, чем ничтожная я являюсь. Блуждающие в темноте нежно-голубые огоньки кажутся вовсе не хаотичным сборищем, а чем-то живым, дышащим и взаимосвязанным. Единым организмом-вселенной, который больше не выплевывает нас на обочину бытия, а дает место в общем замысле.

Я уже не различаю голоса Леши, своего и толпы.

Мы едины.

Но лишь до тех самых пор, пока играет песня.

Потом нас провожают обратно в зал, уже, правда, не на те прекрасные места, что были вначале. Мы пристраиваемся сбоку, где едва видно – но я готова заплатить такую цену за увиденное и прочувствованное пару минут назад.

Мы были никем, прожекторными безликими манекенами-близнецами, пока нас не коснулось общее дело, момент сотворчества, и музыка.

Вторая половина концерта пролетает как в тумане.